Вечность под названием жизнь

Вновь не ты, они все не похожи. Я задыхаюсь, схожу с ума, когда вижу тебя в каждом прохожем.       Томас не единожды зарекался не верить собственным глазам и ушам. Каждый раз, когда в Тихую гавань привозили новеньких, он пристально высматривал среди них светлую макушку, вслушивался в голоса, стараясь уловить в них знакомые нотки. Иногда ему это удавалось.       Тогда он словно в агонии бросался на кажущийся родным голос, но натыкался на недоумевающий взгляд чужих глаз. Голубых, серых, зеленых, были среди них и карие, но все они не имели с глазами Ньюта ничего общего.       Томас бормотал извинения и в ответ всегда получал сочувственное:       ― Ничего, приятель.       Он знал, что пора с этим завязывать. Когда-то, завидев в окно худощавого блондина, Томас выскочил из дома в одних трусах и пересек в таком виде добрую часть острова, чтобы снова напороться на горькое разочарование. Томас прекрасно понимал: надо заканчивать позориться и пугать народ своими выходками, сломать воздушные замки, пока окончательно не спятил, но ничего не мог с собой поделать. Да, он не верил в чудеса, осознавал, что Ньют не вернется с того света, но что-то все равно гнало его на поиски, вынуждало внимательно рассматривать всех светловолосых и прислушиваться к чуть хриплым голосам.       Этот раз не исключение. Томас осторожно ступает, будто опасаясь спугнуть тот призрачный голос.       «Прости, Минхо, но моя задница все-таки нарушит обещание не соваться, как ты выразился, на подвиги»,― думает Томас.       Он останавливается, снова прислушиваясь. Да, голос определенно исходит от массивного забора, скрывающего то, что Томас мысленно окрестил «тюрьмой». Ему по барабану: тюрьма там, военный комплекс или, скажем, пристанище шизов. За Ньютом Томас готов прыгнуть в океан к акулам, полететь в космос, влезть в раскаленное пекло, лишь бы только в очередной раз не ошибиться, лишь бы далекий голос принадлежал и правда Ньюту.       Томас не идиот, он знает, что сбыться этому не суждено. В Тихой гавани он силился не тешить себя зряшными надеждами и сейчас не станет. Но убедиться все равно обязан. Томас разглядывал светловолосых, слушал голоса. Томас проверял, проверяет и будет проверять до конца своих дней.       Он готов к разочарованию, не так боится проиграть, как боится окончательно сдаться и перестать верить.       Томас крадется к забору, стараясь не топать и шумно не дышать. Кажется, малейший лишний звук способен выдернуть его из происходящего и заставить проснуться в Тихой гавани. Нет уж, теперь Томас не вернется туда, пока во всем не разберется.       Вот он уже совсем близко, собирается приложить ухо к стене, но этого не требуется, даже не приходится напрягать слух, чтобы уловить. Сердце начинает учащенно биться: там, за высокой преградой, кто-то переговаривается, и среди реплик этих незримых людей Томас отчетливо различает голос Ньюта. Так не бывает. Мертвые не воскресают и не бормочут что-то про «гребаный обход территории». Но Томас никогда за эти восемь лет еще не был настолько уверен. Сейчас он может поклясться, что на этот раз точно слышит именно Ньюта.       Он какой-то ворчливый, раздраженный, досадливо сетующий на усталость. Это странно: ныть и раскисать − совершенно не в духе Ньюта, наоборот, это он всегда ободрял окружающих и не давал впасть в уныние, находил нужные слова, несмотря на то, что и сам был подавлен. Даже заразившись, Ньют не стал грузить друзей своей бедой, стойко пытался ужиться с неизбежным, до последнего делал вид, что все в порядке.       Это Ньюту точила мозг проклятая вспышка, это он боролся с самим собой, это он был единственным, кто имел право захандрить. А вместо этого Ньют утешал других, пряча черные вены под рукавом, пряча собственный страх на задворках сознания.       Томас не помнит ни одной жалобы, помнит лишь бескрайний согревающий поток света, исходящий от Ньюта, пробуждающий, вынуждающий отбросить печаль и начать всеми силами цепляться за жизнь. Какая ирония: жить их заставлял тот, кто сам потихоньку умирал.       Взвыв от нахлынувших воспоминаний, Томас кулаками лупит по каменной стене ограды. Он ее снесет, проломит, чтобы только добраться до Ньюта. Его нисколько не заботит тот факт, что за этими стенами может таиться опасность.       С легким скрипом открывается неприметная дверка рядом с основными воротами, и оттуда выходит высокий парень с пистолетом в руках. Он одет в черную рубашку и такие же черные штаны, заправленные в высокие ботинки на толстой подошве. Голова наголо брита, щеку пересекает розовый, еще свежий шрам, на угрюмом лице написана настороженность.       ― Ты чего тут колотишься?― спрашивает он, наводя дуло на Томаса.       Томас поднимает согнутые в локтях руки вверх, демонстрируя полное отсутствие плохих намерений.       ― Тот, второй, с которым ты разговаривал,― хрипло начинает Томас.― Кто он?       ― Тебе какое дело?― хмурится «шрам».― Ты вообще откуда взялся?       ― Пожалуйста,― делает шаг к нему Томас, но останавливается, косясь на оружие,― позови его сюда. Того, который жаловался, что устал.       Парень недобро ухмыляется, поправляя пистолет в руке, и с издевкой интересуется:       ― А больше тебе ничего не нужно?       Томас еле сдерживается. Хочется оттолкнуть парня, забежать за забор и взять ситуацию в свои руки. Но Томас понимает, что ничего дельного из этой идеи не выйдет, что единственное, что он возьмет, так это путевку на тот свет. Нельзя проявлять агрессию, показывать волнение и выключать хладнокровие. Двор нашпигован вооруженными головорезами вроде этого, в одиночку с ними однозначно не сладить.       Но чем больше Томасу препятствуют, тем сильнее крепнет уверенность: Ньют там. Томас сейчас не желает озадачивать себя размышлениями: что Ньют здесь может делать, как ему удалось выжить, и прочими резонными вопросами. Сейчас он просто обязан выкурить обладателя голоса наружу, чтобы, наконец, взглянуть на него. А вопросы никуда не денутся, их можно задать и потом. Если, конечно, тот окажется Ньютом.       ― Я должен повидаться с ним,― снова обращается Томас к «шраму».― Он мой друг.       ― Друг, круг, луг,― глумливо тянет тот.― Нет у нас друзей. Топай отсюда, пока я добрый.       Все еще держа Томаса на мушке, парень открывает дверцу, чтобы опять скрыться с виду.       ― Нет!― бросается за ним Томас.― Прошу, пусть он выйдет!       ― Ты совсем, что ли, долбанутый?― рявкает «шрам».― Проваливай, я сказал!       ― Что здесь творится?― присоединяется к ним еще один бритоголовый с татуировкой на лысом черепе.       ― Да вот,― сердито отвечает «шрам», указывая на Томаса пистолетом,― какой-то убогий привязался, не понимает, куда лезет.       ― Пальни в него, и дело с концом,― советует татуированный.       ― Охота была мараться,― кривится «шрам».       Они перебрасываются фразами, не обращая внимания на Томаса, будто он глухой или слабоумный. Это злит, очень злит. Но Томас вынужден молча переваривать, держа себя в руках. Он на секунду представляет, как разнес бы тут все импульсивный Минхо. Он точно не стал бы вести беседы, Минхо давно бы уже прорвался за забор. Правда, мигом схлопотал бы пулю, которая в одночасье погасила бы весь его запал. Томас не может поддаваться эмоциям, слишком высокую цену придется заплатить за допущенную ошибку.       Он снова поднимает руки в жесте «сдаюсь» и в очередной раз заводит:       ― Парни, по-человечески вас прошу, передайте моему другу, что его здесь ждут.       ― Видал,― насмешливо произносит «шрам», поворачиваясь к татуированному,― какой неугомонный.       Татуированный, коротко хохотнув, не скрывая интереса, пристально разглядывает Томаса, будто у того три ноги или нос на лбу. Пока им не надоел этот цирк, пока они не скрылись за стеной, Томас решается слегка углубиться в расспросы и осторожно спрашивает:       ― Вы знаете Ньюта?       Бритоголовые насуплено переглядываются.       ― Достал ты нас,― резко бросает татуированный и кладет палец на спусковой крючок.       Тогда «шрам» опускает руку на его плечо и говорит:       ― Брось, Джейк, ну его к чертям собачьим.       Джейк подчиняется и, смерив Томаса напоследок нехорошим взглядом, направляется к двери. «Шрам» следует за товарищем. Томас, осознавая, что еще чуть-чуть, и он так ничего и не выяснит, все-таки теряет голову. Он кидается к забору, ожесточенно молотя по нему кулаками.       ― Ньют!― на всю мощь легких орет Томас.       Не проходит и секунды, как его тут же хватают мощные руки «шрама» и татуированного Джейка.       ― Да ты угомонишься, в конце то концов?― рычит «шрам».― Тебе повезло, что у меня железное терпение, но цацкаться с тобой я больше не стану!       Джейк больно заламывает руки Томаса за спину, заставляя того наклоняться в три погибели и шипеть от боли.       ― Куда его?― спрашивает Джейк.― К хозяину поведем?       Такой расклад Томаса не очень-то устраивает. Скорее всего, за ограду он таки попадет, но вот встреча с каким-то хозяином в его планы точно не входит.       ― Ньют, это Томас!― снова зовет он, в надежде докричаться до Ньюта, и его висок обжигает удар Джейка.       ― На кой хрен он хозяину сдался? Обычный обалдуй,― возражает тем временем «шрам».― То ли адреналина дураку не хватает, то ли, и правда, с мозгами беда. Пусть бы катился отсюда подобру-поздорову, так ведь не хочет!       ― Пристрелим?― хищно скалится Джейк, а «шрам» в раздумьях кусает губу.       ― Ньют!― громче прежнего кричит Томас и, сглатывая ком в горле, добавляет.― Ньют, это Томми!       Кто знает, сколько Томасов за восемь лет могло появиться в жизни Ньюта, а Томми у него всегда был один. По крайней мере, Томасу очень хочется так думать.       ― Томми, тьфу!― сплевывает «шрам».       Но Томасу нет дела до его задетых чувств. За забором раздаются твердые шаги, и калитка приотворяется. Томас забывает, как дышать, пока ждет, когда человек появится в поле зрения. И он по-прежнему не может сделать вдох, когда, наконец, видит, кто вышел наружу.       На Томаса с недоумением смотрит одетый в такую же темную одежду, с таким же пистолетом в руках, правда, не лысый, а с чуть отросшими угольно черными волосами, совершенно незнакомый парень. Он на голову выше Ньюта, шире того в два раза. Он так же похож на Ньюта, как Галли на Минхо, как берг на яблоко.       Неужели все было впустую? Томас слышал голос Ньюта, звал его, а вместо Ньюта выперся неизвестный верзила. Просто выглянул с целью помочь товарищам усмирить буйного психа, наградить того пулей за настойчивость, а у Томаса в этот момент рухнул весь мир. Неужели он мог так горько ошибиться? Будь Ньют там, он бы точно откликнулся.       Надежда − знатная сволочь. Она заманила Томаса в ловушку, она оживила «Томми», хотя тот был надежно похоронен еще восемь лет назад, она заставила действительно поверить.       Смирившись с поражением, Томас обессиленно опускает голову.       На зов Томаса вышел другой. На зов «Томми» вышел не Ньют.