Вечность под названием жизнь

      ― Вы чего тут возитесь?― интересуется черноволосый верзила, и у Томаса разрываются в голове снаряды, осыпая его искрами все той же проклятой надежды.       Верзила говорит гулким басом, это не тот голос, что привел Томаса к этим стенам. Рано пока сдаваться, рано.       Разогнуть спину не позволяет «шрам», упирающийся ему в поясницу, так что Томас приподнимает голову в попытке оценить свои шансы на освобождение. Шансы, в общем-то, невелики. Головорезы выглядят куда мощнее Томаса, они цепко держат его, не думая ослабевать хватку. Они вооружены, а Джейк уже дважды предлагал пустить пушку в дело.       Несмотря на это, Томас безрассудно пробует вырваться, но «шрам» отвешивает ему новую оплеуху, а Джейк еще сильнее заводит руки за спину, норовя сломать.       ― Мутный тип,― констатирует верзила.― К хозяину его.       Ну вот, снова к какому-то хозяину. Головорезы обступают Томаса. В который раз раздается скрип дверцы, вероятно выпускающей наружу очередного бугая. Неужели еще подкрепление? Да такими темпами сюда стянутся все бандиты, что сейчас скрываются за оградой, хотя, честно признаться, и одного бы вполне хватило, чтобы завязать Томаса узлом. Сейчас он чувствует себя абсолютно жалким и беспомощным, несмотря на то, что утихомиривать его пришлось сразу нескольким здоровякам.       ― Пустите,― говорит кто-то. На Томаса словно выливается ушат ледяной воды, а тот самый долгожданный голос продолжает вещать:― Он не к хозяину, он ко мне.       Земля стремительно приближается, и Томас, все еще удерживаемый лапищами то ли Джейка, то ли «шрама», валится на четвереньки.       ― Идите дальше, я разберусь,― уверяет голос.       Планета вертится с ужасающей скоростью. Все вокруг смазывается, звуки перемешиваются, и Томас никак не может собрать себя воедино. Он упирается руками в землю, но они разъезжаются, заставляя падать, ноги не слушаются, не позволяя подняться в полный рост.       Джейк, «шрам» и черноволосый верзила куда-то пропадают − Томас совершенно не уловил момент, когда и куда они успели убраться.       Оставив попытки принять вертикальное положение, он фокусирует взгляд на обладателе голоса. Уже порядком поднадоевшие своим видом черные ботинки, заправленные в них черные штаны, черная рубашка, пистолет, зажатый в свисающей вдоль туловища руке. Тонкая шея, выглядывающая из воротника, губы, один уголок которых чуть приподнят в кривой усмешке, темно-карие глаза, брови, сведенные к переносице, и морщинка между ними. Худая рука поднимается и ерошит ежик светлых, непривычно коротких волос.       ― Ну, привет,― с прохладцей произносит Ньют.       Томасу удается сгрести конечности в кучу и оторваться от земли. Он пожирает Ньюта глазами, молясь, чтобы все оказалось не сном. А если это и сон, то Томас не желает просыпаться. Никогда.       Он медленно идет к Ньюту, протягивая к нему подрагивающие руки. Больше всего он боится вместо Ньюта схватиться за воздух.       Томас несчитанное число раз представлял момент их воссоединения. Представлял, как видит Ньюта в толпе, не чуя под собой ног, мчится к нему, а Ньют, прихрамывая, стремительно несется навстречу. Как они до боли сжимают друг друга в объятьях, а многолетняя тоска тает в груди, заставляя сердце трепыхаться от счастья.       Или как кто-то подходит со спины, закрывает Томасу глаза ладонями и лукаво усмехается: «Угадай кто?» Томас поворачивает голову на родной голос и, не в силах сдержаться, сносит Ньюта с ног. Они вместе валятся на песок. «Задушишь, Томми!»― смеется Ньют, но так же крепко обнимает его в ответ.       Томас знал, что после каждой такой сцены, услужливо смоделированной сознанием, ему будет плохо. Что он снова станет без сна вертеться с боку на бок, снова пойдет лихорадочно бродить по острову, нервно пиная попадающиеся на пути камешки, но снова и снова примется прокручивать несбыточную встречу в голове.       Но ни в одном из сценариев, которые воображение писало Томасу, Ньют не стоял столбом, скрестив руки на груди, и не бросал на Томаса колючий взгляд, как сейчас.       Томас робко притягивает Ньюта к себе. Он осязаем. Осмелев, Томас сильнее обхватывает Ньюта, не понимая, почему тот так безучастен. Ньют невесомо кладет руки ему на спину и, будто обжегшись, тут же отдергивает. Руки повисают вдоль тела. Томас проводит ладонью по его стриженому затылку, дотрагивается до шеи, и тут Ньют выворачивается из объятий.       Поджав губы, он с прищуром смотрит на Томаса, пока тот все еще держит его за локоть. Томас не может отпустить, кажется, стоит лишь разжать пальцы, как Ньют без следа исчезнет.       Столько слов осталось не высказано, столько чувств не раскрыто, когда вселенная разлетелась на осколки, когда Ньют упал замертво и уже не мог их ни услышать, ни ощутить. Все это время Томас копил в себе нерастраченную нежность и любовь, которые из года в год становились лишь прочнее. А теперь, когда Ньют стоит перед ним, когда появилась возможность открыть все, что собралось на душе, мысли трусливо сбегают, уступая место в голове вязкой тишине.       Томас облизывает высохшие губы, из горла вырывается хриплое:       ― Ты не...       ― Мертв? Я, черт возьми, в курсе,― желчно цедит Ньют.― Несмотря на то, что вы бросили меня с ножом в брюхе в рассыпающемся на камни городе.       ― Мы были уверены, что...― Томас давится окончанием фразы, но Ньют его понимает.       ― Нет, я не погиб, меня чудом спасли,― резко бросает он.― Мне помог выжить незнакомец, а не лучшие друзья. Ты оставил меня умирать, Томас, а теперь заскучал и приволокся обняться?       Томас вздрагивает, слыша свое привычное и родное имя. Только на него он и откликался последние восемь лет, но из уст Ньюта оно звучит, будто ругательство.       Ньют злится. Конечно, он имеет на это полное право, но Томаса царапает тревога. Последний раз Ньют так же слетал с катушек, когда сидящий в нем шиз начинал осваиваться в его теле. Но теперь-то в чем причина? Короткие рукава Ньютовой рубашки полностью открывают руки с едва различимыми полосочками нормальных голубых вен. Да и невозможно прожить зараженным столько лет. Ньют здоров, иначе и быть не может. Но что-то все равно заставляет его капать ядом и жечь Томаса тяжелым взглядом черных глаз.       ― Поскакал тогда к этой дряни Терезе, да?― продолжает выплевывать Ньют.― Забыл обо всех. И как успехи? Как поживает ваше долго и счастливо?       ― Тереза погибла.       Томасу стыдно за то спокойствие, с которым он произносит данную фразу. Он смирился со смертью Терезы. Время сделало свое дело, вымыв из памяти то смятение и скорбь, которые Томас испытывал поначалу. Иногда ему не хватало Терезы, но нехватка Ньюта давила все остальные чувства. Ниточка привязанности к Терезе постепенно перетиралась и безболезненно оборвалась, тогда как связь с Ньютом одним махом была перерублена и, больно щелкнув по сердцу, окровавленной бахромой осталась там навсегда.       Ньют осекается на полуслове, в его глазах мелькает что-то похожее на сочувствие, но оно тут же сменяется отвращением. Он морщит нос и говорит:       ― Невелика потеря, мне она никогда не нравилась. Предательница. А ты, Томас, слепой болван, раз волочился за ней хвостом.       Получив очередную пощечину этим хлестким «Томас», тот окончательно убеждается: с Ньютом творится что-то неладное. Как бы он ни был обижен, какую бы горечь ни испытывал, ему никогда не пришло бы в голову произносить подобное. Может, Ньют и не был в восторге от Терезы, но ни разу даже призрачным намеком не давал этого понять. И уж точно он не стал бы отзываться о ее смерти с таким пренебрежением.       Томасу кажется, что он слышит, как кричит настоящий Ньют, запертый в этой хмурой, жестокой оболочке, лишь внешне похожей на того прежнего солнечного парня.       «Не верь, Томми, не слушай! Ты не сдавался до самого конца, не отпускал мысль, что для меня еще не все потеряно. Я ни в чем тебя не виню, ты все сделал правильно. И мне правда очень жаль Терезу».       Но оболочка молчит, напряженно сжимая губы в нитку, изо всех сил стараясь своим холодом оттолкнуть от себя Томаса. Она может не усердствовать, Томас не уйдет без Ньюта. Он обязательно выяснит, что с ним происходит, найдет способ вернуть прежнего светлого и теплого Ньюта, главное, увести его сейчас как можно дальше от этого места.       ― Наверное,― начинает Томас,― тебе будет приятно узнать, что остальные выжили: Минхо, Бренда, Галли, Фрайпан, Арис, Хорхе, Винс, девчонки из группы Б. Мы скучали по тебе, Ньют, и все будут счастливы снова тебя увидеть.       ― Я никуда не пойду,― презрительно фыркает тот.― Мое место здесь.       Это плохо, очень и очень плохо. Томас пытается не выдать нарастающей тревоги. Если Ньют заартачится, Томасу вряд ли в одиночку удастся увести его силой. Ньют начнет вопить, на шум сбегутся головорезы, на этом все и закончится. Если Ньют не клюнет на уговоры, придется как угодно тянуть время до прихода друзей.       ― Зря не хочешь, со всей ответственностью заявляю: оно того стоит,― наигранно весело произносит Томас.― Представляешь, Галли обзавелся подружкой, вроде отличная девчонка, и чем ее только смог зацепить этот грубиян? А Фрайпан женился. Вот ни за что не догадаешься на ком!― на лбу выступает пот, пока мозг суетливо соображает, а язык продолжает выкладывать новости:― Фрайпан и Бренда, ты можешь в это поверить? А теперь стой и не вздумай упасть: шесть лет назад у них родилась дочь. Ты должен обязательно с ней познакомиться. Полли столько раз спрашивала: «Кто такой Ньют?»       Ньют изумленно вздергивает брови, а его губы начинают расползаться в улыбке. Не в ехидной ухмылке, а именно в той улыбке, которая не давала Томасу раскиснуть ни в лабиринте, ни в Жаровне, ни в Последнем городе. Томас уже мысленно готовится праздновать победу, как его надежды со звоном разбиваются.       Брови Ньюта снова сурово сдвигаются, а уголки губ опускаются вниз, так и не превратившись в улыбку. Он болезненно кривится, будто сердясь на себя за тот крохотный отблеск радости, и потирает шею.       ― Я смотрю, вы там времени даром не теряли,― язвит Ньют.― Не стоило сюда являться, здесь все далеко не так радужно, как в вашем мирном логове.       ― Ну, так в чем тогда дело?― спрашивает Томас.― Бросай свою пушку, маши товарищам ручкой и айда с нами.       Не меняясь в лице, Ньют насуплено смотрит на него.       ― Мне тебя так не хватало,― тихо продолжает Томас.― Помнишь?       Он вытаскивает из-под футболки кулон. Широко распахнув глаза, Ньют заворожено таращится на хранивший его прощальное послание сосуд, который он на последнем издыхании так настойчиво вкладывал в руки Томаса.       ― Ты, не колеблясь, последовал за мной в смертельный лабиринт, ринулся в тоннель, кишащий шизами,― будит прошлое Томас.― Ты писал, что пойдешь за мной куда угодно, так что прошу, сделай это снова.       ― Нет, мое место здесь,― повторяет Ньют, но уже не так уверенно.       Он жмурится, а рука вновь тянется к шее. У Томаса мелькает какая-то догадка, но не успевает оформиться в полноценную мысль, как Ньют зло говорит:       ― Я никогда не смогу уйти. И тебе незачем тут шататься. Если бы эти,― он кивком указывает на забор,― пронюхали, что ты тот самый крендель с «волшебной» кровью, они бы скорее удавились, чем отпустили тебя. Хозяин многое бы отдал, чтобы тебя сцапать, а тут ты сам приплыл к нему в руки.       Ньют прерывисто выдыхает и, судорожно хватая себя за шею, морщится от боли.       ― Так что катись, пока не поздно. Я тебя не выдам,― слова даются ему с трудом, и после них с губ слетает мучительный сдавленный вскрик.       ― Ньют...― Томас делает к нему шаг, одной рукой сжимает в объятьях, а другой незаметно отодвигает воротник рубашки.― Я не брошу тебя, мы уйдем вместе.       Прежде чем Ньют стряхивает руки Томаса, тот успевает заметить, как под покрасневшей, словно обожженной кожей на шее Ньюта темнеет прямоугольное пятно, подозрительно напоминающее то ли метку, то ли какой-то чип. Все сразу становится на свои места.       Томас чувствует невероятное облегчение. Он не ошибся: Ньют не по своей воле наговорил столько гадостей, не по желанию, а вынужденно гнал Томаса вон.       Но с осознанием полноты беды на смену облегчению приходит леденящий кровь ужас. Ньют и впрямь никогда не уйдет отсюда, ему просто не позволят этого сделать. Остается один выход: ждать Минхо, Галли и Бренду, они помогут, они заберут, спасут Ньюта все вместе. От Томаса требуется любыми способами тянуть время.       ― Что это за место? Кто такой хозяин?― добросовестно выполняет он отданный себе приказ и сыплет вопросами:― Как тебе удалось выжить? Чем вы вообще здесь занимаетесь?       Время, время, время. Нужно лишь время.       Томас подступает к Ньюту, а тот шарахается от него, как от прокаженного.       ― Хватит, Томас, убирайся!― рявкает Ньют, пятясь к двери.― И не суйтесь сюда, больше я не выйду, хоть вечность тут под забором ори!       В два прыжка Ньют оказывается у цели и рывком распахивает дверь. Через секунду она с грохотом за ним захлопывается, и лязгает, запираясь, замок.       Вынырнув из оцепенения, Томас бросается за ним. Обезумев, он налетает на холодные стены, до боли в горле зовет Ньюта, но все тщетно.       ― Томас!― вопит в отдалении Минхо.― Ты куда, чертов шанк, пропал?!       В жизни все повторяется дважды.       Они снова не успели. Второй раз им не хватило гребаной половины минуты, чтобы все исправить.