Вечность под названием жизнь

      ― Томас!― складывая ладони у рта рупором, надрывается Минхо.― Где бы ты ни был, живо тащись сюда!       Бренда вторит ему, а Галли ошалело озирается по сторонам.       Томас тупо стоит на месте и смотрит сквозь друзей. В голове проносится: «Мое место здесь. Катись. Я больше не выйду. Убирайся», а в ушах все еще звенит лязганье замка. Ньют за забором, до него рукой подать, но кажется, будто он находится где-то за пределами привычного мира. А ведь так и есть. Мир Ньюта теперь ограничен этими четырьмя стенами. Мир, куда нет входа, и, что самое страшное, откуда нет выхода.       «Я никогда не смогу уйти».       Привлекая внимание Минхо и Бренды, Галли машет руками, тычет в сторону Томаса пальцем, и троица спешит к нему. Но куда теперь торопиться?       Томас издает истеричный смешок. Те же действующие лица и одинаковый исход. Он дважды потерял Ньюта: восемь лет назад среди мертвых, сегодня − среди чипированных отморозков. Вновь они не успели.       За прошедшие годы Томас ни секунды не осуждал друзей. Он винил что угодно: саму вспышку; бездарных идиотов из бывшего ПОРОКа, которые за несколько лет издевательств над детьми так и не выродили рецепт лекарства от смерти; судьбу, которая так жестоко поглумилась над ним, одарив, как сказал Ньют, «волшебной» кровью, и вместе с этим не позволив спасти самого дорогого человека.       Себя Томас тоже винил. За неумение принимать разумные решения, за свою безалаберность, за невнимательность к Ньюту и неспособность выиграть ему немного спасительного времени. Винил что угодно, кого угодно, но только не друзей. Он знал, как быстро тогда, уворачиваясь от взрывов и выстрелов, обгоняя Минхо, судорожно сжимая пальцами заветную ампулу с сывороткой, бежала Бренда. И как больно было не успеть не только Томасу.       Сейчас история повторяется. За одним лишь важным исключением: вытащить Ньюта из мира за оградой все-таки есть шанс, тогда как его возвращение из мира мертвых обладало нулевой вероятностью.       ― Зовем его, зовем, а он здесь статую изображает,― легонько толкает Томаса в плечо Минхо.― Ты чего тут потерял?       Нет, не потерял. Не потерял, черт возьми, а нашел!       Томас шумно втягивает в себя воздух, как после затяжного погружения под воду. Пора взять себя в руки. Ньют не умирает, заливаясь кровью, а целый и невредимый бродит поблизости, на этот раз все можно переиграть!       Взгляд вновь становится осмысленным, Томас возвращается в реальность. Он нервно цепляется за рукав пуловера Минхо. Надо рассказать все друзьям, они придумают, как поступить. Но язык отказывается подчиняться и выговаривать складные фразы.       ― Ньют!― горячо выпаливает Томас.       На лице Минхо появляется гримаса отчаяния.       ― Я не Ньют, я Минхо,― как-то жалобно произносит он.       Не будь положение таким тревожным, Томас рассмеялся бы от получившейся шутки. Но Минхо и не думал шутить, он, похоже, всерьез обеспокоился душевным здоровьем Томаса.       ― Не стоило бы тут маячить,― хмурится тем временем Галли, кивая на забор.― По слухам как раз здесь и обитает тот, кто насылает своих приспешников на ПОРОК тырить лекарство.       Бренда мягко опускает руку Томасу на плечо и ободряюще сжимает.       ― Каким местом вы думали,― поворачивается она к Минхо и Галли,― когда оставляли его ждать прямо рядом с бандитским логовом?       ― Я не знал,― спешно открещивается Минхо, а Бренда отвешивает Галли подзатыльник, будто мать наказывает хулигана, обидевшего ее ребенка.       Рождение дочери оказало свое влияние на Бренду, она стала гораздо рассудительнее и мудрее. Бренда лучше других понимала, как же Томасу одиноко и тоскливо, и ненавязчиво старалась окружить его заботой: у них с Фрайпаном всегда находилась лишняя порция какой-нибудь вкуснятины для него, Бренда не забывала желать Томасу спокойной ночи, а иногда, в особенно прохладные ночи, приходила накрыть того вторым одеялом. Кто-то мог бы принять это за романтические знаки внимания и начать подтрунивать над «обманутым» Фрайпаном, но это было нечто большее, чем простые ухаживания, это была искренняя бескорыстная дружеская поддержка.       Томас совершенно не чувствовал прошедших лет. Да, они все становились старше, из подростков превратились в молодых людей, но никаких изменений, кроме внешних, Томас в себе не отмечал. И если Минхо, Галли, Фрайпан и остальные тоже остались для Томаса прежними, то Бренда стала единственной, на кого время наложило свой отпечаток, она единственная действительно повзрослела.       Сейчас здоровяк Галли, словно маленький мальчик, съеживается, кажется, даже уменьшается в размере под ее строгим взором и досадливо потирает затылок.       ― Ладно,― соглашается Минхо.― Незачем здесь торчать.       ― Ньют там,― произносит Томас, и Минхо резко останавливается, будто налетая на невидимую преграду.       Бренда зажимает рот руками, сдерживая изумленный вопль.       ― Невозможно!― вырывается у Галли.       А Минхо осторожно спрашивает:       ― Ты уверен?       За что Томас всегда ценил Минхо, так это за умение трезво мыслить. Он не стал корить Томаса за глупый розыгрыш или убеждать в нереальности его заявления. Минхо знает, что Томасу и в голову не придет шутить о выжившем Ньюте и обнадеживать друзей без должных на то оснований.       ― Уверен,― кивает Томас.― Я стоял к нему так же близко, как стою к вам, разговаривал с ним, прикасался. Он жив.       Минхо подается вперед, готовый очертя голову сорваться с места.       ― Но есть одна загвоздка,― убитым тоном продолжает Томас.       ― Мы здесь как на ладони,― словно надоедливая муха, нудит Галли.― Надо найти укрытие, там ты нам и выложишь все подробности.       Видимо, в отличие от Минхо, он не очень-то верит в чудесное воскрешение Ньюта. Галли исподлобья сверлит Томаса настороженным взглядом, будто заранее обижаясь на посеянную тем зряшную надежду.       Стиснув зубы, Минхо чуть ли не пинками оттесняет компанию в тень дерева, высящегося на обочине.       ― Доволен?― раздраженно интересуется он у Галли и, не дожидаясь ответа, поворачивает бледное лицо к Томасу.― Что здесь произошло в наше отсутствие? Какая еще загвоздка?       Томас слово в слово пересказывает диалог с Ньютом, припоминая все детали, ведь абсолютно любая мелочь может послужить зацепкой к плану по спасению. Томас старается сухо излагать голые факты, абстрагируясь при этом от собственных эмоций, но горькая обида все равно прорывается наружу:       ― Потом он сказал: «Убирайся, Томас!» и заперся за забором.       ― Томас?― удивленно переспрашивает Минхо.       Еще бы не удивляться. Не один Томас привык к этому ласковому «Томми», не только он трепетно хранил его в своей памяти. Имя «Томми» пронеслось сквозь все эти годы и в памяти друзей. Ведь раньше, когда Ньют обращался к Томасу, то называл его только так. Где Ньют, там и «Томми», где «Томми», там и Ньют.       Томас не зря оберегал это имя от любых посягательств, оно всегда принадлежало только Ньюту. И теперь предстоит приложить все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы снова услышать от него это родное «Томми» вместо совершенно не подходящего Ньюту, ядовитого и резкого «Томас».       Друзья задумчиво молчат. Бренда и Минхо даже не шевелятся, а Галли носком ботинка ковыряет песок под ногами.       ― А вот тут у него,― в довершение рассказа показывает Томас на собственную шею,― какой-то чип. Я не знаю, как он действует, но уверен, именно по этой причине Ньют так изменился. Он ведет себя так же,― на этом моменте горло сжимает спазм, заставляя голос дрогнуть,― как под воздействием вспышки: срывается и обвиняет во всех грехах. Похоже, эта штука гасит все положительные эмоции, оставляя сплошной негатив, а если радости хоть немного удается пробиться наружу, то эта дрянь причиняет боль. Он хотел, но так и не смог улыбнуться, когда услышал о вас и о Полли. И еще этот хренов чип не позволяет ему даже допустить мысль о побеге. Ньют постоянно хватался за шею, а кожа там будто расплавилась. Стоило мне поднажать с уговорами и расспросами, как он не выдержал.       ― Вот же кланк!― восклицает Минхо.― Приди мы чуть раньше, утащили бы его всем скопом, и делу конец. Зато всякой ерундой нагрузиться успели,― сердито дергает он лямку рюкзака на своей спине и бросает на Галли уничтожающий взгляд.― Я же говорил: сначала надо было за Томасом вернуться, а потом уже топать затариваться. Вот как чувствовал!       ―Тоже мне, нашелся предсказатель,― бормочет Галли, а Минхо громко фыркает.       ― По его словам,― указывает Минхо на Томаса,― Ньют покидать эти стены не собирается, и что-то мне подсказывает, свое обещание он сдержит,― сокрушается он.― Теперь попробуй его выкури.       ― Пожалуйста, скажи, что у тебя есть какие-нибудь толковые соображения на этот счет,― молит Томас Минхо.       Тот сосредоточенно трет лоб.       ― Надо все обмозговать,― устало отвечает он.― Но одно я знаю точно: Ньюта мы не бросим, если понадобится, я и камня от этой стебанутой постройки не оставлю!       Томас слабо улыбается, узнавая в друге того боевого, дерзкого и решительного бегуна времен лабиринта. Мрачная всепоглощающая безнадега отступает, и на душе становится чуточку легче. Старина Минхо не сдастся, расшибет лоб о стену, а выход найдет.       ― Да они прихлопнут тебя, пикнуть не успеешь,― каркает Галли.― Если уж и лезть в пекло, так подготовленными и с продуманным планом.       ― Не хочешь − можешь не лезть,― наскакивает на него Минхо.― Возвращайся в Тихую гавань, плюхайся в гамак, попивай сок и наслаждайся жизнью, если совесть позволяет. А мы останемся выручать друга.       ― Брэк, ребята,― вмешивается Бренда.― Не время выяснять отношения.       Но слова Минхо уже разлетаются по воздуху. Они будто срывают с Галли маску отрешенности и жесткости, обнажая истинное лицо, которое он тщательно под ней прятал. Теперь он выглядит по-настоящему печальным, потерянным и беззащитным.       ― Ньют и мой друг тоже,― еле слышно произносит он.― Я в деле.       ― Отлично,― буркает Минхо.― Вот только как к нему подобраться?       Сощурив глаза, Бренда внимательно осматривает пленившие Ньюта стены.       ― Я могу попробовать,― предлагает она.― Вдруг женскому голосу удастся его заинтересовать. Вы спрячетесь, я отвлеку Ньюта, а вы подкрадетесь и схватите его.       План, конечно, не выдерживает никакой критики, но пока это единственное, что им остается. По левую сторону от забора простирается пустырь, скрыться на котором можно, если только превратиться в песчинку, а вот справа удачно располагаются заросли какого-то кустарника.       ― Затаитесь там,― продолжает Бренда.― И будете наблюдать.       ― А вдруг они потеряют терпение и просто пристрелят тебя? Это полное сумасшествие,― качает головой Галли.       ― Это не сумасшествие, это шанс,― горячо возражает Бренда.― А даже если и так, то я готова сойти с ума, лишь бы только все получилось.       Перед ними снова стоит прежняя безбашенная и отчаянная Бренда. Щеки пылают, в глазах пляшут дьяволята, а руки сжимаются в кулаки. Она откидывает волосы назад и уверенной поступью направляется к воротам, пока Томас, Минхо и Галли ныряют в сплетение ветвей.       ― Ньют!― кричит Бренда и для верности бьет рукой по ограде.― Выйди-ка на минутку!       Когда Томас молотил по стене, ему казалось, что та чуть ли не сотрясалась от его ударов, теперь же он понимает: ладони издавали лишь нелепые шлепки, а стук кулаков глухо отражался почти не слышным отзвуком. Сбитые в кровь руки болезненно ноют, напоминая, как безуспешно бился Томас в холодную преграду, как же все-таки надежно спрятан в этой клетке Ньют.       Томас не ждет легкой победы, но с досады готов вгрызться в камень чертовых стен, когда наружу высовывается очередное новое действующее лицо. На этот раз это какой-то коротышка, в мелкой ручонке которого пистолет смотрится крайне комично.       ― Сговорились вы, что ли?― беззлобно недоумевает он.― Недавно один дятел долбился, Ньюта требовал, теперь ты пожаловала.       ― Не знаю никаких дятлов,― пожимает плечами Бренда.― Я сама по себе, с Ньютом потолковать пришла.       ― Зачем такой красавице этот дохляк,― маслено ухмыляется коротышка, сам выдающейся мышечной массой не отличающийся.― А я не сгожусь? Разве плох?       ― Где чип, о котором ты говорил?― тихо спрашивает Минхо.― У этого вроде чисто.       Точно, верхние пуговицы рубашки коротышки расстегнуты, воротник отогнут, выставляя на обозрение самую обычную тощую шею.       ― Черт его знает,― шепчет Томас.― И довольный он какой-то. Ньют так не улыбался.       ― Всем хорош,― тем временем неприкрыто льстит коротышке Бренда.― Но все-таки мне нужен Ньют. Дело у меня к нему.       ― Ладно,― сдается тот.― Жди тут, передам ему, а он пусть сам решает, что с тобой делать. Откажется выходить, значит, не судьба. Ну, бывай, красавица!       Удивительно, что коротышка не стал выпендриваться, как его товарищи, с которыми «повезло» пообщаться Томасу. То ли он просто оказался посговорчивее, то ли решил, что от девушки ожидать активных боевых действий не стоит.       Бренда выдавливает благодарную улыбку, которая тут же сменяется беспокойством, когда коротышка, подмигнув ей, пропадает за оградой. Скрестив на груди руки, Бренда нервно меряет шагами пятачок перед дверью.       Томас застывает на месте, прислушиваясь к звукам за забором. Рядом напряженно сопит Минхо. Ну, давай же, Ньют! Но ответом на безмолвные мольбы служит тишина. Звенящая, тяжелая, гнетущая. Будто весь мир вымер, оставив их, глупых, на что-то надеющихся, тонуть в ней, не находя под ногами дна. Никогда заранее не знаешь, что последует за этой тишиной: грянет буря или засияет солнце. Томас не хочет слышать тишину, он хочет слышать шаги и голос Ньюта.       Ожидание оборачивается вечностью. Минуты растягиваются как минимум вдвое. Ждать трудно, но насколько хуже было бы, если бы ждать было нечего.       ― Все без толку!― гневно восклицает Галли.       Заметив, что Бренда готовится снова звать Ньюта, он вываливается из кустов и машет ей, жестами требуя этого не делать, чтобы не накликать гнев не единожды потревоженных сегодня головорезов.       ― Ничего не вышло,― хмуро констатирует Бренда, присоединяясь к остальным.       ― Пора убираться,― мрачно говорит Галли, а Минхо нехотя поддерживает того кивком.       Не веря своим глазам, Томас поворачивается к нему. Минхо не может сдаться. Если это произойдет, Ньют обречен.       Томас был тем, за кем в лабиринт последовал не один десяток людей. Новичок, салага Томас повел за собой растерянных, охваченных страхом, но доверившихся ему, странному, сломавшему их привычный устой, парню, подростков. В каком месте он свернул не туда? Почему сейчас друзья отказываются бороться?       ― Мы вернемся, слышишь?― хватает Минхо поникшего Томаса за плечи и встряхивает.― Придумаем, как вытащить Ньюта из этой задницы, и вернемся. Клянусь.       Тяжело вздохнув, Минхо устраивает рюкзак на спине и, не оглядываясь, шагает прочь. Галли догоняет его, пока Томас все еще стоит на прежнем месте, не решаясь сдвинуться хоть на миллиметр. Бренда тянет Томаса за руку, увлекая за собой.       ― Мы вернемся,― повторяет она.― Ты же веришь Минхо?       Минхо Томас, конечно, верит. Но никакая вера не может служить гарантией, что следующая попытка не потерпит крах.       Томас бредет за друзьями, постоянно озираясь, даже когда стены пропадают из виду. Каждый шаг, все больше и больше отдаляющий их от Ньюта, заставляет сердце разрываться от тоски. Они снова бросили его, снова оставили наедине с бедой.       Вот и берг, который опять унесет их в Тихую гавань, и опять с ними не будет Ньюта.       ― Почему так долго? Что случилось, muchachos?― бросается навстречу встревоженный Хорхе.       Галли и Бренда вводят его в курс, на что Хорхе, от изумления забыв привычный язык, разражается целой тирадой непонятных словечек.       Когда Последний город тает вдали, Томас прячет лицо в ладонях в попытках отгородиться от зрелища бескрайней синевы, окружающей берг.       ― Мы вернемся,― тормошит его Минхо и вновь, как мантру, повторяет,― обязательно вернемся.       Ведь неудача − еще не поражение.