VI - Ждать и верить
15 апреля 2018 г., 15:49
Томас переворачивается на спину и засовывает руки под голову. Удобнее не становится. И как раньше он мог не замечать, что его подушка похожа на камень? Раздраженно цокнув языком, Томас приподнимается, взбивает тощий мешок, набитый перьями, и ложится обратно, но ощущение, что его голова покоится на огромном булыжнике, никуда не исчезает.
Жарко. Томас сбрасывает одеяло, кожа тут же покрывается мурашками. Зябко поежившись, он вновь натягивает одеяло на себя. И опять становится жарко.
Томас вертится на бок. Подушка начинает давить на висок, на котором к вечеру расплылся немаленький синяк от удара одного из головорезов. Поморщившись, Томас переваливается на другой бок, после чего в локоть будто иглы впиваются. Он щупает ноющую конечность: ничего, рука как рука. Зато под ней на простыне обнаруживаются не пойми откуда взявшиеся крошки.
Стряхнув их на пол, еще раз поправив подушку и накрыв половину тела одеялом, Томас снова устраивается. Он ерзает так и сяк в попытках отыскать удобное положение.
Ночь давно прогнала солнце с небосвода, опустила на Тихую гавань темное покрывало, заставив людей разбрестись по своим норам, а звуки смолкнуть. Тихая гавань погрузилась в сонную тишину. И только Томас сейчас, вздыхая, возится и пинает одеяло. Будь у него сосед, то с превеликим удовольствием он выставил бы Томаса шуршать на улицу. Но соседа нет. Койка у противоположной стены хижины пустует и пустовала всегда.
Восемь лет назад Томас заперся ото всех в своей боли. Он упивался ею в своем одиночестве, застегнулся на все молнии внутри самого себя и никого не подпускал разделить ее. Он держался поодаль, его бросало в дрожь от одной мысли, что кто-то будет жить рядом, трепаться, смеяться, храпеть по ночам, что кто-то будет жить, пока он, Томас, безвозвратно разрушается. Тогда его поняли.
Потом вместо сколоченной наспех лежанки появилась кровать, вместо тряпичного навеса появилась хижина, вместо кромешной тьмы появилась робкая зарница, разомкнувшая замок и выпустившая его искалеченную жизнь на волю. А сосед так и не появился. Томасу не нужен был сосед, одиночество стало ему родным. Сосед был не нужен.
Сейчас, как никогда раньше, важно поскорее уснуть. Только сон способен поторопить время и приблизить новый рассвет. Теперь, когда у Томаса обозначилась цель, когда его перестало безвольно нести по течению уныния, а, наконец, выбросило на берег, наступление очередного дня он встретит с поднятой головой. Но, как назло, сна ни в одном глазу, а в голове ясно-ясно. Вечером Томас принял решение. Но остаток дня до этого момента провел в полузабытьи.
Даже под пытками ему вряд ли удастся вспомнить, что он ел на обед. Зато он помнит, какой силы напряжение повисло тогда в воздухе. Помнит, как, разбивая тишину на куски, звенели вилки о тарелки. Как, уставившись в одну точку невидящим взором, сидевший напротив Минхо торопливо поглощал кашу. Минхо ел кашу. Томас, наверное, тоже.
Томас помнит, как за обедом Полли спросила, почему все такие грустные. «Все в порядке,― соврала ей Бренда.― Доедай, солнышко, и иди играй».
В порядке мало что было. О каком порядке могла идти речь, когда даже собственные мысли не желали подчиняться и расползались, как черви? Но Полли поверила в эту ложь, ведь у нее самой все было в порядке. Вооружившись ведерком, она, напевая себе под нос, вприпрыжку отправилась на поиски ракушек.
Хотел бы Томас хоть ненадолго ощутить себя таким же беззаботным ребенком. Детство − лучшая пора. Не надо ни о чем беспокоиться, и, главное, не надо лихорадочно искать ответ на самый важный вопрос: «Как на этот раз? Как поступить, чтобы снова спасти друга?» Жизнь была бы куда привлекательнее без этих взрослых проблем.
Томас помнит, как жар обжигал стопы, когда он в раздумьях побрел мотаться туда-сюда по берегу. За день солнце раскалило песок, и лишь волны, облизывающие босые ноги, приносили вожделенную прохладу. Солнце разошлось и нещадно пекло все, до чего могло дотянуться: макушку, плечи, руки, вынуждая Томаса спасаться свежестью океана. Он уселся на выступающий из воды сырой валун, намочив при этом штаны на пятой точке, и устало прижал ладони к глазам, прячась от назойливого солнца и, наверное, от собственных мыслей, беспокойным роем жужжащих в голове.
― На,― послышался тогда над ухом голос Полли и, порывшись в ведерке, она протянула Томасу ракушку.
― Очень красивая,― похвалил подарок Томас.
― За сегодня это самая красивая,― призналась Полли.― Так что больше не плачь, ладно?
Томас помнит, что не плакал, хотя, если честно, очень хотелось.
Он никак не мог поверить, что действительно сегодня встретил Ньюта, и, видимо, что называется, зажрался, но эта встреча обязана была быть абсолютно не такой. Разве подобный разговор должен был состояться с тем, кого он считал погибшим? Разве короткое рваное объятье − это именно то, о чем он мечтал на протяжении стольких лет разлуки с тем, кого так любил?
Все было неправильно, будто искажено кривым зеркалом. Томас должен был схватить Ньюта в охапку, прижать к себе, и, не дыша, растворяться в нем, убеждаясь, что он и правда рядом и будет рядом всегда. И тогда Томас, скорее всего, заплакал бы, незаметно, тихонько, отрывая от лица Ньюта взгляд и прячась у того на плече.
Волна резво накатила на ноги, вторая, догнав первую, еще с большей силой плеснулась на отворот штанов, а третья лишь мягко пощекотала ступни.
Этот день, хоть и преподнес неожиданный сюрприз, все равно был похож на остальные: в нем по-прежнему не было Ньюта. Ньют остался далеко, где-то за тысячной волной океана.
Бессилие рвалось наружу, отбирало у души крохи света и открывало дорогу тревоге.
И слезы действительно выступали. Выступали от настырных солнечных лучей, лезущих в глаза, ведь так?
― Хочешь еще?― предложила Полли, протягивая ему другую ракушку.― Держи, эта тоже красивая.
Прелесть ребенка в наивности. Эх, если бы пара ракушек и правда могла помочь все исправить...
Томас тепло поблагодарил девочку, оторвался от камня и вновь поплелся по песку в никуда, привычным жестом нащупывая под майкой кулон Ньюта.
«Будущее теперь зависит от тебя, Томми. И я знаю, что ты найдешь верное решение».
Тогда Ньют попрощался навсегда. Поставил точку на бумаге и на своей жизни, ведь его будущее было насквозь пропитано безысходностью. Но судьба распорядилась иначе, позволив Ньюту каким-то чудом обыграть саму смерть, впустила его в то будущее, о котором он писал, но на которое даже не смел надеяться. Найти верное решение? Об этом просил Ньют? Нашел, кого просить. Прежние решения Томаса здравым смыслом не отличались. Но подвести Ньюта он не может, ведь «будущее зависит от тебя, Томми», да?
Томас помнит, как до боли прижал кулон к груди, постоял так с минуту и побежал искать Минхо.
Он решил: хватит бездействовать. Завтра он вернется к проклятому забору, усядется в кустах и будет торчать там, пока не выяснит все до мелочей, пока не поймет, как вызволить Ньюта из заточения.
Минхо нашелся на прежнем месте. Он сидел за столом, положив подбородок на вытянутые перед собой руки. Топот и дыхание запыхавшегося Томаса заставили его взвиться с места и вперить в того полный надежды взгляд. Может, Минхо ждал от Томаса полноценного плана, может, разочаровался, услышав вместо этого лишь отчаянную попытку предпринять хоть что-то, но в его глазах разгорелся прежний шельмоватый огонь, и он крепко хлопнул Томаса по плечу.
Томас принял решение. И теперь оно не дает ему уснуть, хотя уснуть надо. Ведь так быстрее наступит завтра. Говорят, жить надо сегодняшним днем, в эту минуту, в это мгновенье. Но Томас очень хочет поскорее перебраться жить в завтра.
Не успевает заняться рассвет, как Томас вскакивает с постели. Пробуждение кажется резким, будто его кто-то хорошенько пнул в бок. В хижине никого постороннего не наблюдается, так что Томас понимает: его толкнули собственные мысли.
Наспех собравшись, он торопится наружу удостовериться, а не приснилось ли ему это все? Минхо уже сидит за столом и, сжимая кружку обеими руками, вливает в себя чай.
― Готов?― сухо бросает он вместо приветствия.
Томасу не нужны пожелания доброго утра и прочие любезности. «Конечно, готов»,― подтверждает он кивком, а сердце в предвкушении подпрыгивает: нет, не приснилось.
Томас выскребает из котелка вчерашнюю холодную кашу, ложку за ложкой отправляет в рот, при этом совершенно не чувствуя вкуса, залпом выдувает кружку чая и выжидательно смотрит на Минхо.
― Ну что, в бой, amigos?― подходит к ним Хорхе.
Ни сам Томас, ни Минхо понятия не имеют, как управляться с бергом, так что вчера пришлось побеспокоить Хорхе просьбой пилотировать железную пташку. Тот без раздумий согласился, в чем Томас ни секунды не сомневался. Если дело касается чего-то безумного, Хорхе ни за что не упустит возможности очутиться в эпицентре этого сумасбродства.
Тихую гавань решили покинуть как можно раньше, не предупредив о конкретном времени вылета остальных. Хватило того, что вчера они чуть не передрались, когда выясняли, кому принимать участие в засаде. Караулить Ньюта желали все, даже Фрайпан, никогда не одобрявший опасные непродуманные задумки, с пеной у рта доказывал, что без него там не обойтись. С трудом удалось убедить друзей, что большая компания только привлечет лишнее внимание. Они не собирались пока начинать открытую конфронтацию, просто хотели понаблюдать и, возможно, получить какие-нибудь подсказки для стратегии освобождения.
Минхо запасся кое-каким провиантом, а Томас перетаскал в берг теплую одежду, одеяла и всякое тряпье, что попалось под руку. Собирались так, словно переезжали в Последний город насовсем, но лучше ведь перестраховаться.
И сейчас их воздушное судно взмывает в небо. Держись, Ньют, только держись.
Во время прошлых вылазок берг всегда сажали в безлюдном заброшенном переулке, чтобы не попадаться на глаза местным жителям, сейчас Хорхе осмеливается подлететь поближе. Сориентировавшись, Томас понимает: Хорхе направляет берг к лесу, что высится неподалеку от злополучного забора Ньютовой «тюрьмы», но, изменив траекторию, делает это со стороны, противоположной той, с которой они прибыли в прошлый раз.
― Неплохо,― отмечает Минхо, оглядывая поляну, окруженную деревьями.― Здесь вряд ли кто-то заметит эту махину,― хлопает он ладонью по борту берга.
Оставив Хорхе отдыхать, Томас и Минхо пробираются к уже знакомым зарослям кустарника. Бросив на землю поближе к раскидистым ветвям прихваченное с собой одеяло, Томас первым плюхается на него и, прислонившись спиной к забору, обращается в слух. Минхо неуклюже устраивается рядом.
Окружающий мир еще не проснулся, и их с головы до ног окутывает тишина. Томас не издает ни звука, ведь кажется, что в этом безмолвии любой шепот, любой шорох будет слышен за милю. Даже Минхо безропотно сидит, скрестив руки на груди, и лишь нервное постукивание его пальцев по собственному предплечью показывает, что смиренно ждать ему ох как непросто.
Постепенно люди оживают, улица наполняется голосами незримых мужчин, женщин и детей. За оградой тоже слышна какая-то возня, но ничего четкого и определенного разобрать в ней не удается. Не переставая прислушиваться, Томас и Минхо тихонько начинают переговариваться, чтобы только не помереть от безделья.
Обсудив все, что только можно, Томас замолкает первым и сосредоточенно принимается расковыривать прореху в одеяле. Минхо, похоже, впадает в полутрансовое состояние, прикрыв глаза и испустив слабый стон.
― Крепись,― усмехается Томас, на что Минхо несколько раз специально ударяется затылком о каменную стену, пытаясь хотя бы таким странным способом выдернуть себя из всепоглощающей неимоверной скуки.
Время ползет улиткой. Листок бумаги, на котором Томас собирался фиксировать все, что будет происходить за забором, покрывается различными загогулинами, ведь записывать там совершенно нечего, а карандаш в руке позволяет хоть немного отвлечься от ничегонеделанья. Но и это занятие быстро надоедает.
Минхо то сползает и чуть ли не укладывается на спину, то, наоборот, садится ровно, то наваливается на стену боком. Он елозит, будто сидит на еже.
Ожидание − худшее времяпрепровождение из всех возможных. Напрочь одурев, Томас всерьез начинает считать травинки. Он готов на что угодно, лишь бы прогнать нестерпимое напряжение, накопившееся от необходимости ждать, ждать и ждать.
Близится середина дня, но не происходит ровным счетом ничего достойного внимания. Томас задумывается: а правда ли он видел Ньюта? Не пошутил ли над ним собственный больной мозг, наслав наваждение? Томас надавливает на висок и, чувствуя, как под пальцами расползается пульсирующая боль, успокаивается: конечно, правда.
― Это от этих ты схлопотал по роже?― скорее утвердительно, чем вопросительно, произносит Минхо, указывая на ограду.
Томас не успевает кивнуть, как оттуда вместо невнятного шума до его слуха доносятся голоса. Задрав голову, будто это поможет лучше разобрать беседу, Минхо неподвижно застывает в неудобной позе. Кто-то бредет совсем близко по ту сторону стены.
― Ньют?― одними губами спрашивает Минхо.
Отрицательно мотнув головой, Томас вскакивает и беззвучно скользит вслед за голосами вдоль забора. Их обладатели не очень-то охотно перебрасываются словами, так что Томасу приходится то ускорять шаг, то, наоборот, сбавлять темп, чтобы идти вровень с ними. Оба голоса знакомы: один, лающий, принадлежит кровожадному Джейку, так желавшему пристрелить Томаса, а второй, басовитый, – верзиле, который вышел тогда перед тем, как наружу показался Ньют. Видимо, головорезы совершают обход территории, о котором упоминал Ньют, и Томас радуется, что делают они это изнутри, а не снаружи, иначе их с Минхо засаду мигом бы рассекретили.
Вернувшись на прежнее место, Томас делает пометку на бумаге. Выходит, обход осуществляется каждый день в одно и то же время, по крайней мере, сегодняшнее время совпадает со вчерашним. А вот состав группы отличается: вчера − Ньют и «шрам», сегодня – Джейк и верзила. Ну, уже хоть что-то.
Минхо задавать вопросы не решается, опасаясь сбить Томаса с мысли. Он нетерпеливо пыхтит над ухом, пока тот сам не делится наблюдениями.
― Негусто,― резюмирует Минхо.― Так что придется здесь еще потереться.
Обреченно вздохнув, он снова устраивается. Ожидание обещает быть долгим.
Урчание желудка напоминает, что неплохо было бы и перекусить. Томас жадно проглатывает бутерброды, тянется за следующим, но Минхо бьет его по руке.
― Не вздумай все сожрать,― ворчит он.― Нам тут торчать и торчать, а я не намерен с голодухи щипать траву.
К ним осторожно прокрадывается Хорхе. Передав Минхо бутылки с водой, он, щелкнув суставами, приземляется рядом. Вода приходится очень кстати, ведь их собственные запасы уже подходят к концу.
Выслушав новости и жалобы на скуку, Хорхе чуть виновато улыбается и говорит:
― А я, честно признаться, вырубился, как только вы ушли. До этого не спал всю ночь. Похоже, действительно старею,― кривится он.
Томас и сам не прочь вырубиться, но вырубаться им с Минхо никак нельзя.
Хорхе давно ушел в берг, звуки стихли и вечер опустился на город, а они все сидят и сидят.
За эти годы Томас полюбил закат. Не за красоту, не за особенную атмосферу, не за прощальное тепло ускользающего вечера. Нет, для него закат ознаменовывал окончание дня, очередного пустого дня такой же пустой жизни. Закат мостил путь ночи, а ночью, если везение было на его стороне, Томас мог видеться с Ньютом. Хотя бы во сне.
Глядя сейчас на догорающий день, Томас чувствует, как грусть обжигает сердце, так же как уходящее на покой солнце − верхушки деревьев. Сегодня он так и не услышал голос Ньюта. Родной голос не призрачного Ньюта из снов, а вполне себе живого и настоящего. Он рядом, надо лишь подождать. Это единственное, что им остается: ждать, ждать и ждать.
Томас напяливает на себя рубашку, поверх нее – свитер и кутается в одеяло. Ночь встретила их неожиданной прохладой, несравнимой с дневным жаром.
― Я уже к земле примерз,― бухтит Минхо.
― Ты на одеяле сидишь, так что нечего заливать,― одергивает его Томас и излюбленным Минховским жестом пихает в плечо.
Становится труднее. Теперь приходится бороться не только с дикой скукой, но еще и со сном, так и норовящим склеить им веки. В очередной раз боднув безвольно свешивающейся головой воздух, Томас не выдерживает и предлагает Минхо караулить посменно. Условившись будить друг друга каждые два часа, Томас первым, крепко зажмурив уставшие глаза, проваливается в долгожданную темноту.
Ночь проходит без происшествий, уступая место серому утру. Тяжелые свинцовые тучи жмутся к земле, не пропуская солнце на небо и не позволяя его лучам обогреть продрогший город.
― Вот непруха!― восклицает Минхо, когда на макушку падают первые капли.
Минутку подумав, дождь расходится в полную силу, ожесточенно забарабанив по траве, листьям деревьев и крышам домов.
Ветви кустов, нависающие над головой, немного спасают положение, но Томас чувствует, как намокают волосы, а по лицу сбегают мокрые дорожки. Он набрасывает одеяло на голову, закутываясь в него, как в кокон. Со стороны они с Минхо наверняка напоминают две большие кучи тряпья, хорошо, что их никто не видит.
― Просто палаточный лагерь,― смеется подошедший Хорхе.― Костра не хватает.
― И палаток,― буркает Минхо, ежась от холода.
День потихоньку движется вперед. Дождь унимается, а вот ветер уходить не желает. Томас сплевывает скрипящий на зубах песок, а Минхо рьяно трет глаза в попытках вытряхнуть оттуда песчинки.
Минули всего сутки с их прибытия, а Томасу кажется, что стоит ему взглянуть в зеркало, как то отразит венчающуюся седыми волосами голову и морщинистое лицо старика, настолько долго по ощущениям они тут торчат.
Когда приходит время обхода, Томас взволнованно оживляется, но делает это зря. За забором переговариваются совершенно незнакомые голоса.
― Ну?― требовательно смотрит на него Минхо.
― Этих я не знаю,― отвечает Томас.
Он все равно вслушивается в диалог за оградой, но ничего дельного выловить не удается.
Помимо погоды этот день отличается от предыдущего тем, что вечером из ворот, взревев мотором, выезжает черная чуть помятая машина и, взвизгнув резиной по асфальту, стремительно скрывается за поворотом.
― Мародерствовать покатили,― поясняет Минхо.
― Почему ПОРОК позволяет каким-то бандитам рыскать по своим лабораториям и безнаказанно красть лекарство?― недоумевает Томас.
― Ты слишком долго дрых в Тихой гавани, мой друг,― произносит Минхо.― Очнись, от былой мощи ПОРОКа осталась жалкая кучка энтузиастов. И если с шизами, действия которых предугадает даже идиот, они справиться в состоянии, то что они сделают против вооруженных неплохо соображающих головорезов? Погоди, мир оклемается окончательно, начнется борьба за власть, и не ПОРОК, а вот такие,― указывает он на забор,― встанут у руля.
Да и черт с ними. Главное, вытащить отсюда Ньюта, а что будет с властью, с ПОРОКом, и вообще со всем, что не касается Тихой гавани, Томас малодушно предпочитает не думать.
Вечер медлительно перетекает в ночь, а ночь − в утро.
― Как я понимаю: по ночам ловить тут нечего,― зевает Минхо.
Томас соглашается: судя по полнейшему отсутствию событий, ночи смело можно проводить где-нибудь в более комфортной обстановке.
Минхо с бульканьем пьет воду, а Томас нацеливается на очередной бутерброд, когда, наконец, слышит желаемое. Он подрывается с места, зацепившись за ноги Минхо, рушится на того, заставив воду вылиться им обоим на одежду.
― Ты чего так засуетился?― спрашивает Минхо, по пятам следуя за Томасом, а тот машет рукой, требуя замолчать.
За оградой Ньют. Ньют и коротышка, тот самый, который довольно-таки любезно пообщался недавно с Брендой. Коротышка ни на секунду не затыкается, порядком раздражая своей болтовней Ньюта. Тот недовольно огрызается, но его напарника это не смущает.
Только сейчас Томас осознает: как ему повезло расслышать тогда, когда он остался в одиночестве ждать друзей, голос Ньюта, повезло, что тот что-то кричал, повезло, оказаться в нужном месте в нужное время, повезло, что все так совпало. Если бы хоть один фрагмент пазла выпал со своей позиции, картинка бы не сложилась, и он никогда бы не узнал, что Ньют жив.
Томас чуть ли не сливается со стеной, он неотрывно ведет по ней рукой, будто пытаясь таким образом дотронуться до Ньюта. Терпеть, верить, ждать. Пока не будет готов план, пока они не будут готовы действовать.
Когда голоса отдаляются, Томас вспоминает, что нужно дышать. Он жадно хватает ртом воздух, пока не приходит в себя.
― Ньют, да?― робко уточняет Минхо.
Томас недоверчиво на него смотрит:
― Ты разве не узнал?
― Прости,― хрипло произносит Минхо.― Восемь лет прошло...
Сколько бы лет ни прошло, Томас не смог бы забыть голос Ньюта, не смог бы забыть ни единой черты его лица, не смог бы забыть, как сощуривались глаза, как от носа сбегали морщинки, когда тот улыбался, как эта улыбка освещала ему, Томасу, путь, когда он терялся во тьме.
Минхо не виноват, если забыл. Он не забыл, каким преданным, каким самоотверженным, каким храбрым и отважным был его друг. Ньют был Минхо другом, и Минхо не смог бы забыть, насколько хорошим.
Минхо мог забыть голос друга, Томас − забыть голос того, кого любил всем сердцем, − никогда.
***
Дни сменяли друг друга. Томас и Минхо приноровились к засадам. На ночь улетали в Тихую гавань, а время обхода обязательно проводили на прежнем месте: в зарослях кустарника. Лишь один день выпал из графика. «Не лётная погода»,― развел тогда руками Хорхе. Но, несмотря на это, полная картина все же вырисовалась. ― Я бы поставил на коротышку,― тычет пальцем Томас в листок, на котором по дням расписан состав совершающих обход. ― Согласен,― поддерживает Галли, а остальные молча кивают. Выманить Ньюта, когда он будет бродить у забора в компании коротышки, кажется куда более легким делом, чем, если напарником Ньюта будет «шрам». И момент, когда Бренда чуть дрогнувшим голосом сообщает, что, кажется, придумала, как это сделать, окончательно расставляет все точки. План прост, как сапог, и одновременно кажется полнейшим абсурдом, но может сработать. Сработать обязан, ведь ошибаться нельзя.
