Вечность под названием жизнь

      ― Знакомая штучка,― произносит Ханна, осматривая шею Ньюта.       Когда восемь лет назад группа, посещавшая Последний город, доставила оттуда партию выживших, среди которых двое оказались сотрудниками павшего ПОРОКа, Минхо рвал и метал. Выражение «пороковские шавки» было самым безобидным из ругательств, что вылетали тогда из его рта. Воспоминания о мучительных опытах, которые на нем ставились на протяжении полугода, пока на выручку не пришли друзья, были слишком свежи, чтобы Минхо мог доверять кому-то, носившему одежду с пятью ненавистными буквами на груди.       Конечно, ПОРОКу служили не только такие подонки, как Дженсон. Были среди них и те, кто не засовывал собственными руками подростков в лабиринт, не натравливал на них гриверов и не вынуждал бродить по раскаленной Жаровне; те, кто не имел доступа к мониторам, транслирующим смерть, кто безропотно выполнял приказы верхушки, до конца не осознавая, что именно происходит с детьми, у которых отобрали всё, включая собственную память. ПОРОК был огромной корпорацией, на которую работало такое же огромное число людей. Абсолютно разных людей, но для Минхо они все без исключения были «ублюдочными сволочами».       День, когда истерзанный мир взбрыкнул, перевернувшись с ног на голову (хотя, скорее, наконец-то встал с головы на ноги), когда ПОРОК прекратил свое существование, и для многих пороковских прихвостней стал днем, в корне изменившим жизнь.       Уильяма и Ханну пожалели, отбив во время вылазки у парочки шизов, и прихватили с собой. Никто не опасался, что те сдадут их ПОРОКу, ведь ПОРОКа больше не было, были лишь напуганные и растерянные люди. Дом, в котором обитал Уильям, смяло, как фантик, соседним строением, рухнувшим на него. Тогда парень потерял крышу над головой. И сестру, которая осталась под обломками фантика. С Ханной произошла та же история, разве что у нее и до того дня никого из близких в живых не значилось.       Ничто больше не держало этих двоих в руинах Последнего города, так что за возможность начать новую жизнь в Тихой гавани они ухватились, как утопающий хватается за соломинку. И обе стороны только выиграли от этой сделки. Уильям и Ханна получили дом, остальные – их опыт и умения. Они не были врачами, но отношение к медицине имели куда большее, чем все на острове вместе взятые. Глупо было отрицать, что их знания не окажутся полезными.       Но, несмотря ни на что, Минхо тогда плевался огнем, а Томасу было все равно. Он, нырнув в себя с головой, плавал где-то на дне, и абсолютно не интересовался тем, что происходило на поверхности. Окинув внимательным взглядом прибывших и в очередной раз не обнаружив среди них худого светловолосого парня с привычно нахмуренными бровями, Томас лишь глубже погрузился в беспросветную пучину. Берг опять не доставил в Тихую гавань Ньюта, а значит, Томасу по-прежнему было плевать на все. Прибыли бывшие работники ПОРОКа? Хорошо. Не работники ПОРОКа? Еще лучше. Да хоть сам дьявол из преисподней пожаловал. Плевать.       Но теперь, впитывая каждое слово Ханны, Томас неустанно благодарит судьбу, что та подбросила в Тихую гавань людей, которые знали ПОРОК изнутри.       ― Если я правильно понимаю, устройство довольно-таки примитивное,― продолжает Ханна.― Надеюсь, сможем убрать.       Ничего себе примитивное! Работало оно на ура, истязая Ньюта и превращая того в сгусток негатива.       ― Просто вырежете эту дрянь?― уточняет Бренда, на что Ханна кивает, но ее лицо выражает некоторое сомнение.       ― И что, он разом превратится в прежнего и заскачет оленем?― фыркает Минхо.― Шибко просто.       ― Что сразу заскачет, обещать не могу, но прийти в себя должен,― спокойно, не реагируя на насмешки, отвечает Ханна.       ― А что насчет функции слежения?― настойчиво интересуется Галли, а Минхо закатывает глаза, хотя его и самого явно тревожит этот вопрос.       Томас тоже пытался поразмыслить на данную тему, но Галли сделал это за остальных. Он настолько достал всех нытьем и подозрениями, что руки чесались сперва вышвырнуть зануду из берга в океан, а после посадки на сушу – зашить ему рот, из которого нескончаемым потоком лились стенания.       Томасу не к месту вспомнилось далекое время Глэйда, когда Галли подбрасывало от злобы при одном только упоминании имени Томаса. Галли всегда радел за безопасность, белое полотно которой истоптал тогда грязными ботинками наглый новичок, недавно вылезший из лифта. Галли чтил порядок, отлаженный механизм которого ухитрился разобрать на шестеренки вездесущий проныра по имени Томас. Когда-то жизнь Галли отравлял «глэйдовский» салага Томас, а теперь жизненный порядок пытается превратить в хаос «тихогаванский» салага Ньют.       Галли − все тот же Галли, боящийся перемен и чувствующий уязвимость, когда существование выходит из привычного русла. Разве что теперь кулаки в ход по поводу и без он больше не пускает.       Сейчас Галли сурово разглядывает Ханну, будто это она вживила непонятную штуку в шею Ньюта и теперь пудрит им мозги, делая вид, что тоже не знает, как с этим всем поступить.       Стойко выдержав его взгляд, та отрицательно качает головой:       ― Не думаю, что это маячок: такие метки выглядят иначе. Да и в одном чипе совмещать подавление воли и слежение никто бы не стал: слишком большая нагрузка.       Минхо недоверчиво хмыкает.       ― Надо предупредить народ,― упрямо говорит он,― чтобы держали ухо востро. Того и гляди эти за пропажей нагрянут, надо быть готовыми.       ― Пусть еще попробуют сюда добраться,― оптимистично заявляет Бренда.       ― Согласен,― кивает до этого молчавший Хорхе.― Теперь вряд ли там,― неопределенно машет он рукой, указывая, по всей видимости, на материк,― у кого-то найдется такое же средство передвижения, как у нас. Но известить остальных все же будет не лишним.       Вздохнув, Хорхе отделяется от стены, на которую опирался спиной, и сообщает:       ― Что ж, пойду, пожалуй, прогуляюсь по острову.       ― Я с тобой,― берет его под локоть Бренда.― Вместе быстрее всех обойдем.       Бормотнув себе что-то под нос, Фрайпан следует за ними. Только сейчас Томас замечает любопытную мордашку Полли, заглядывающую в чуть приоткрытую дверь. Она не бежит за родителями и Хорхе, а продолжает тихонько наблюдать за происходящим.       ― Чем вы его отключили?― снова склоняется над Ньютом Ханна.       ― Это вопрос к Бренде, ну, или к Уильяму,― отвечает Галли.― Бренда с ним советовалась.       Ханна еще раз ощупывает шею Ньюта, прикидывая, как лучше подступиться к метке под кожей.       ― Ладно,― решительно говорит она.― Будем приступать. Зовите сюда Уильяма.       ― Уильяма?― кривится Минхо.       Его Минхо невзлюбил, вернее, возненавидел с первого взгляда, и с годами эта неприязнь никуда не делась. И если в отношении Ханны Минхо худо-бедно переменил мнение, то антипатия к Уильяму только окрепла. Тот платил Минхо той же монетой. Уильям и без того был неулыбчивым, хмурым и напряженным, словно сжатая пружина − только тронь, как она мигом больно щелкнет по носу, но при виде Минхо пружина сжималась в два раза сильнее, чтобы выстрелить в два раза больнее.       ― Именно, Уильяма,― кивает Ханна.― Думаю, оперировать будет он, а я встану на подхвате.       ― Понял,― роняет Минхо.       ― Сейчас приведу,― говорит Томас, но Минхо жестом его останавливает.       ― Скоро буду,― обещает он и, чуть не сбив с ног Полли, уносится на поиски ненавистного ему Уильяма.       Когда тот, наконец, появляется, Ханна выгоняет всех наружу и плотно закрывает дверь.       Снова им приходится ждать. Столько лет Томасу ждать было нечего, что теперь ожидание, каким бы волнительным и затянутым оно ни было, непостижимым образом согревает. Каждое новое ожидание – новый шаг к возвращению Ньюта, а ради этого стоит подождать.       Томас сидит возле Минхо на одном из больших камней, обрамляющих что-то вроде клумбы с чахлыми ромашками. Кому-то показалось, что это должно поднимать настроение тем, кому не посчастливилось попасть в местный госпиталь, и этот кто-то соорудил скромный цветник у стены хижины.       Чуть поодаль переминается с ноги на ногу Галли, мрачно глядя на горизонт, будто ожидая, что вот-вот на нем вырисуются очертания вражеских бергов. Горизонт спокоен, а Галли − не очень.       Полли прыгает с одной кучи песка, что намел ветер, на другую. Когда это занятие становится скучным, она устраивается рядом с Томасом и высыпает из туфель песчаные горы.       ― Ну и дала ты сегодня жару, Плюшка!― запоздало возмущается Минхо.― Думали: поседеем там, у забора, глядя на твои выкрутасы.       Полли смущенно улыбается, но хитрые глаза выдают ее с потрохами: ей ничуть не совестно. Ее вид будто говорит: «Чего вы ко мне пристали? Ведь получили же что хотели». Совесть Полли спокойна. А вот Томаса совесть все-таки кусает. Эта девочка, ростом чуть больше метра, сотворила настоящее чудо, а он умудрился об этом позабыть.       ― Полли,― зовет он и за худенькую руку притягивает к себе:― Ты просто умница, не представляешь, как мы тебе благодарны!       Повинуясь непонятному порыву, Томас чмокает Полли в кудрявую макушку, как это обычно делает Фрайпан, но та высвобождается из его объятий.       ― Не слюнявь меня!― ворчит она, то ли приглаживая, то ли вытирая волосы.       ― Не буду,― обещает Томас и договаривает:― Теперь я твой должник на веки веков.       ― Раз так, то давай ты будешь есть за меня салат из капусты,― оживляется Полли и, понизив голос, заговорщицки добавляет:― Только папе не говори.       ― Я бы с радостью, но боюсь, в таком случае меня съест твой папа, когда об этом узнает,― усмехается Томас, и Полли обиженно надувает губы.       ― Заставь Томаса каждый день катать тебя на спине,― советует Минхо.― А то этот старик вконец разленился.       Раньше Томас частенько таскал Полли на себе, пока та была маленькой, а потом эта традиция постепенно стала сходить на нет, пока совсем не исчезла. Но если Полли изъявит желание, он даже Минхо готов взвалить на плечи и пробежать так пару кругов по острову.       ― Я еще подумаю,― заявляет девочка и затихает, видимо, начав мучительный процесс обдумывания.       Повисает тревожное молчание, прерываемое лишь шлепками подошв туфель Полли о камень, пока она болтает ногами в воздухе. Когда дверь в хижину распахивается, Томас подпрыгивает от неожиданности и чуть не сворачивает шею, глядя на вышедших.       ― Ну?― бросается вперед Минхо.       ― Притормози-ка,― твердо говорит Уильям.― Вашему другу сейчас нужен покой.       ― Все в порядке,― успокаивает Ханна.― Конечно, рано пока говорить об успехе, но, надеюсь, все прошло, как надо. Пока он спит и должен проспать как минимум до завтрашнего утра, а когда очнется, можно будет оценить результат.       ― Куда прешь?― оттесняет тем временем Уильям Минхо от двери.― Сказано: дай человеку в себя прийти.       ― Взглянуть-то хоть можно?― буравит того Минхо подозрительным взором.       ― Ты не знаешь, как выглядит спящий?― фыркает Уильям, адресуя оппоненту такой же тяжелый взгляд.       Кажется, еще немного, и вокруг них начнут сверкать молнии.       ― Пожалуйста, глядите,― пожимает плечами Ханна и добавляет:― Только, и правда, смотреть пока не на что.       Упрямо поджав губы, Минхо демонстративно проходит мимо и первым заглядывает в хижину. На плохо слушающихся ногах Томас поспешно ковыляет следом. Он знает, что ничего пугающего увидеть там не должен, но сердце все равно учащенно стучит о ребра.       Ньют лежит на одной из коек и выглядит так же, как и полчаса назад. Лишь обмотанная бинтами шея напоминает, что с ним производились какие-то манипуляции. Он слабо дышит: грудь еле видно приподнимается в такт очередному вдоху. Еле-еле видно, будто Ньют и не дышит вовсе.       Томас прикасается к его запястью и бережно ощупывает, пытаясь отыскать пульс. Тот где-то прячется, заставляя Томаса начать понемногу ударяться в иррациональную панику.       ― Вот здесь,― Ханна мягко поправляет его руку, и под пальцами чувствуются толчки.       «Тук-тук» беспокойно бьется кровь Ньюта о стенки артерий. «Тук-тук» в унисон ей колотится в груди сердце Томаса. Томас не знает, как правильно измерять пульс, а может и знает, но напрочь забывает. Он просто стоит, сжимая руку Ньюта в своей.       ― Насмотрелся?― шепотом интересуется Уильям у Минхо, а тот молча стискивает зубы, чтобы не сорваться и не переполошить Ньюта.― Попрошу всех на выход,― склоняется «хирург» в шутливом поклоне.       ― Кто-нибудь один может остаться,― пытается сгладить ситуацию Ханна.― Вам так будет спокойнее, и, если что, будет кому позвать нас.       ― В каком смысле «если что»?― настораживается Томас.       ― Если он вдруг очнется раньше времени,― объясняет Ханна и ободряюще улыбается:― Не волнуйтесь, все будет хорошо.       Томас уже столько раз повторял себе эту фразу, что она, кажется, приросла к его голове изнутри и вот-вот выступит буквами на лбу. Но почему-то она, такая плоская и банальная, вновь прогоняет тревогу прочь. Все непременно будет хорошо, и Томас в это свято верит. Позитивные мысли приманивают удачу, а Ньют как никто другой ее достоин.       ― Оставайся,― предлагает Томасу Минхо.― Я и моя мозоль на заднице больше не вынесем торчания на одном месте.       ― Так и быть,― отвечает Томас, радуясь, что все так благополучно складывается.― Выручу вас с мозолью по-дружески.       ― Я еще зайду,― направляясь к выходу, предупреждает Минхо, не обращая внимания на недовольное лицо Уильяма.       Друг за другом все, кроме Томаса, выскальзывают наружу, и со словами «поменьше бы вы сюда шлялись» Уильям аккуратно закрывает за собой дверь.       Томас, наконец, остается наедине с Ньютом. Он садится на свободную койку, которая находится непозволительно далеко от второй. Их всего две. И очень редко они обе бывали заняты. Никаких серьезных увечий в Тихой гавани до сих пор никто не получал, в госпитале обычно отлеживались подхватившие простуду, их изолировали, чтобы те не заражали остальных. Похоже, Ньюту выпала честь стать первым настоящим пациентом. Ну, или вторым после Бренды, ведь произвести на свет ребенка, наверное, все-таки сложнее.       Томас поднимается и, подойдя ближе, нерешительно замирает у койки Ньюта. Когда шепот и дыхание ранее здесь присутствующих удалились вместе с хозяевами, в хижине воцарилась полная тишина, и кажется, малейший шорох способен потревожить сон Ньюта.       Несмотря на это, Томас робко опускается на краешек койки, используя возможность внимательнее его разглядеть. Тот практически не изменился: привычный образ нарушают лишь короткие волосы, а бороздку между бровями время превратило в мимическую морщинку, и та уже не исчезает даже в расслабленном состоянии. Но все равно что-то не так.       Только сейчас Томас замечает, как нездорово выглядит Ньют: бледная кожа, темные круги под глазами. На носу − красноватая, еще не затянувшаяся царапина. На левой руке − две, на правой – четыре. А еще Ньют худой, болезненно худой, просто бестелесный.       Пока Томас прохлаждался в Тихой гавани, Ньюту в его тюрьме приходилось несладко. Томас отъедался, отсыпался, наслаждался редкими моментами, рассеивающими хандру, а Ньют томился в заточении четырех стен и затуманенного разума. Томас жил, пусть он так и не считал, пусть жизнь была серой и по большей части унылой, но все же жил, пока Ньют выживал во враждебном мире за оградой.       Он все тот же: прежний любимый Ньют.       Любимый Ньют. Осознание этого пришло к Томасу давно. Пришло не сразу, но быстро: рухнуло на голову и уселось на плечах, крепко обвив ногами шею.       Когда имя Ньюта украсило безобразный поминальный камень, Томас окончательно смекнул: Ньюта нет. И больше не будет. Тогда сердце обиженно взвыло, сообразив, кого потеряло. Томас потерял друга, сердце потеряло любовь. И где же оно, спрашивается, было раньше? Почему не открыло Томасу правду, когда Ньют был рядом?       Несмотря на то, что у Томаса было много времени, слишком много, непростительно много, он не копался в себе, не рыскал по закоулкам сознания, не задавался ненужными вопросами. Он просто понял и все. Понял, что полностью, несомненно, безоговорочно, по самую макушку был влюблен в Ньюта. Прежний Томас, оказывается, был жутким тугодумом, раз не замечал в себе очевидного. Да если бы и заметил, то наверняка бы не поверил. А вот новый Томас и заметил, и поверил. И принял. Все равно ведь узнать об этом кому-либо уже не было суждено, а сбросить вцепившееся в плечи осознание и убежать от него куда подальше не представлялось возможным. Томас и не хотел бежать. Осознание сразу стало своим, не показалось ему неправильным и странным, наоборот, впервые за долгое время Томас ощущал себя на верном пути, чувствовал что-то настолько настоящее, что казалось, это можно было пощупать.       Слепой болван Томас, наконец, прозрел. Но какой в этом был смысл? Его верный путь вел в тупик.       Теперь смысл появился, тупик обернулся проходом, но вместо того, чтобы обрести ясность в мыслях, Томас только больше путается. Нет, в своих чувствах он по-прежнему уверен, но совершенно не знает, что с ними делать. Сомнительно, что Ньют, очнувшись, бросится с признаниями ему на шею. Вряд ли у него вообще было время и желание размышлять на эту тему.       Решать проблемы нужно по мере их поступления. Сейчас важно, чтобы Ньют пришел в себя, а остальное – потом. Томас готов опять ждать. Готов быть рядом каждую секунду суток.       Рядом с любимым Ньютом.