Вечность под названием жизнь

      Дыхание Ньюта учащается, а Томас, в свою очередь, дышать перестает. Он подсаживается еще ближе и, наклоняясь над Ньютом, настороженно прислушивается. Надрывный вдох и резкий выдох в тревожной тишине кажутся невероятно громкими и отчетливыми, хотя, стоит признать, что при других обстоятельствах Томас не удостоил бы их и десятой частью того внимания, что сейчас на них сосредоточено. Наверное, он вконец спятил, раз за каждым вдохом Ньюта ему мерещится болезненный хрип, а выдох звучит так, будто он последний.       Если так пойдет и дальше, Томас рванет за медиками, и пусть его хоть тысячу раз обзовут параноиком. Присутствие Ньюта является настоящим подарком судьбы, самым большим, самым ценным подарком, который та только могла преподнести, и глупо слепо надеяться, что она с легкостью расщедрится еще на один. Томас не позволит себе расслабиться. Если судьба вдруг передумает и решит забрать свой дар обратно, он будет готов ей помешать.       Повернув голову чуть набок, Ньют успокаивается, дыхание выравнивается, и успевший вскочить на ноги Томас усаживается на прежнее место. Не удержавшись, он аккуратно подсовывает пальцы под покоящуюся на одеяле руку Ньюта, чтобы хоть как-то выразить тому свою поддержку. Легонько сжимая его ладонь, Томас чувствует, как умиротворяющее тепло разливается по телу, поддерживая тем самым его самого. Тишина словно нашептывает голосом Ньюта: «Ты не можешь сдаться, Томми, я тебе не позволю». И Томас улыбается. Он не сдастся, не в этот раз.       Раньше Томас не понимал, насколько важна была помощь Ньюта, не осознавал, что тот подобно якорю удерживал его в бухте даже во время самого сильного шторма. Ньют знал, какие слова произнести, чтобы задать Томасу верное направление, да что там слова, одна только рука Ньюта, безмолвно ложившаяся Томасу на плечо, была способна привести того в чувство.       Когда якоря не стало, Томас мгновенно потерялся среди бескрайнего океана. Парадоксально, но прежде, когда ПОРОК наступал им на пятки, а смерть то и дело протягивала костлявые пальцы, Томас чувствовал себя куда более живым, чем в мирной Тихой гавани, где самым неприятным происшествием за все время стал вывихнутый мизинец Минхо. Казалось бы: все ужасы остались в прошлом, живи спокойно и счастливо, ладно, хотя бы пытайся жить спокойно и счастливо, но нет: спокойно не жилось, а счастье только снилось. С Ньютом было хорошо в любом месте, даже в филиале ада на Земле, а без него все покатилось в пропасть. Без Ньюта Томас раскис, ведь не было больше того, кто солнечной улыбкой непременно заставил бы его улыбнуться в ответ, не было того, кто стал ему настоящим другом и, как оказалось, не только другом.       Томас не догадывался, как много Ньют значил для него, пока не остался один.       Томас не понимал многого, многое упустил, во многом не разобрался.       Томас сдался, ведь не было того, кто не позволил бы ему это сделать.       А теперь он держит руку самого дорогого человека и думает, что жить спокойно и счастливо, скорее всего, научится.       Шорох у двери выдергивает Томаса из мыслей, и ему приходится спешно отпрянуть от Ньюта подальше.       ― Как он?― шепчет Бренда, пропихивая голову между косяком и дверью.       За ее спиной высится Фрайпан.       ― Пока ничего нового. Спит,― отвечает Томас.       Фрайпан опирается на дверь, случайно заставив ту со скрипом открыться шире.       ― Тише!― шикает на него Бренда.― Ну, мы тогда пойдем,― обращается она к Томасу.― Чуть позже еще заглянем.       Тот согласно кивает, хотя какое-то потаенное внутреннее чувство противится и ворчит, недовольное этим согласием. Томас душит это чувство в зародыше, не позволяя ему набрать мощь. Он не вправе запретить друзьям навещать Ньюта, они тоже волнуются и очень ждут его настоящего обратно.       Но позже становится ясно, что редкие визиты, сопровождаемые Минховским требовательным «ну?», настороженным взглядом Галли, оптимистичной улыбкой Бренды и болтовней Фрайпана – это далеко не беда, по сравнению с тем безобразием, что начинает твориться, ведь в хижину принимаются шастать все кому не лень. Томас больше не предпринимает попыток брать Ньюта за руку: стоит только дотронуться до него, как моментально раздается скрип двери, и очередной посетитель с виновато-восторженным выражением лица удивленно таращит глаза, замирая на пороге. Томас готов простить тех, кто знал Ньюта лично: их искренняя реакция не позволяет огню злости даже заняться. Наоборот, глядя на ошарашенные лица и недоверчивые улыбки давних приятелей, Томас чувствует, как уголки его губ и сами неудержимо ползут вверх.       Но некоторые приходят просто попялиться на ожившего призрака. Томас даже не старается скрыть раздражение, когда очередной незваный гость, в имени которого он сам не очень-то уверен, с любопытством рассматривает Ньюта. Это Билл? Или Брюс? А этот, заглянувший через пять минут, кто? Джастин? Джаред? И чего их принесло? До сегодняшнего дня они о существовании Ньюта даже не подозревали, а, поди ж ты, явились поглазеть!       Выгнав из хижины то ли Фреда, то ли Френка, Томас теряет терпение, криво калякает на бумажке предупреждение с угрозами и цепляет ту на дверь с внешней стороны, но это не помогает, и хоровод посетителей продолжается.       Вслед за Хорхе заявляется Минхо. Время обеда давно прошло, но он зовет Томаса обедать. Тот машет рукой, мол, не хочется. Закатив глаза, Минхо исчезает, но вскоре возвращается, нагруженный тарелками. Он по-хозяйски плюхается на свободную койку и, поставив одну из тарелок себе на колени, вторую протягивает Томасу. Томас усаживается рядом, еле сдерживаясь, чтобы не наброситься на еду. Невероятный запах раззадоривает наконец проклюнувшийся после дней, когда кусок в горло не лез, аппетит, заставляя исходить слюной.       ― Галли совсем кукушкой поехал,― возмущенно докладывает тем временем Минхо.― Готовится, как к концу света.       На вопросительный взгляд Томаса он отправляет вилку с нанизанными на нее овощами в рот и, толком не прожевав, поясняет:       ― Оружия набрал, будто от армии отстреливаться собирается, а сейчас торчит на вышке с биноклем. Смех, да и только! На улице жарища, вот как напечет его дурную башку, как начнет он от зеленых чертей отмахиваться, сам не рад будет, что под солнцем полдня промаячил.       ― А вдруг он все-таки прав?― отодвинув от себя тарелку, спрашивает Томас.― Может, всем стоило бы отнестись к этому так же, как Галли?       ― Всем забраться на вышку и зыркать в бинокль?― фыркает Минхо.― Боюсь, она не выдержит столько кретинов сразу − рухнет, а все грохнутся вслед за ней и сломают шеи. Так себе предложение, если честно.       Томас качает головой, а Минхо кусает губы.       ― Не исключено, что и прав,― посерьезнев, соглашается он.― Но какой резон мотать себе нервы раньше времени? Все предупреждены, врасплох нас не застанут. Если уж действительно эти сюда притащатся, сумеем дать отпор.       ― Представляю, как «обрадовались» некоторые новости, что мы, возможно, привели за собой в Тихую Гавань «хвост». Столько лет жили спокойно, а тут такое.       ― Ничего, потерпят,― сурово произносит Минхо.― На месте Ньюта мог быть каждый. Готов спорить: все возмущающиеся, окажись в нашей шкуре, громче всех бы орали, что не смогли бросить друга, даже если бы за ним сотня головорезов увязалась. Не парься, большинство на нашей стороне, а неадекваты пусть лезут к Галли и выдирают друг у друга бинокль из лап. Мы все сделали правильно, так что забей на идиотов.       Томасу надо было это услышать, чтобы избавиться хоть от половины груза вины за плечами. Он не видел другого выхода из сложившейся ситуации, а варианта оставить все как есть, отмахнуться от Ньюта и забыть о нем, лишь бы только не накликать беду на Тихую гавань, даже и в мыслях не было. И, честно признаться, какой бы силы шквал негодования от обеспокоенных людей ни обрушился на его голову, Томас не стал бы ничего менять. Никто из друзей не жалеет, что они, вероятно, разворошили осиное гнездо. Даже Галли, который кажется недовольным, который всем своим поведением пытается продемонстрировать, что к этой истории не причастен, исправно покидает свой пост наблюдения и заглядывает осведомиться о состоянии Ньюта. Так что и Томасу не о чем жалеть и не в чем себя винить. И друг его окончательно в этом убедил.       ― Спасибо, Минхо.       ― Экстренная психологическая помощь к вашим услугам,― усмехается тот и начинает барабанить пальцами по ноге.― Меня больше волнует, что будет, когда Ньют очухается,― задумчиво говорит он.― Что мы предпримем, когда ни черта не сработает?       За такое долгое время Минхо так и не научился доверять тем, кто имел отношение к ПОРОКу. Он уже высказал Ханне свои сомнения, а теперь без колебаний произнес «когда не сработает», а не «если», даже не позволив себе хоть чуточку поверить в успех.       ― Все получится,― ободряет его Томас.― Сам же говорил: нечего грузиться раньше времени.       ― Посмотрим,― морщится Минхо.       Собрав тарелки, он со вздохом поднимается с койки и, неизменно пообещав зайти позже, оставляет Томаса в компании безмолвного Ньюта. Томас перемещается к нему поближе и садится в ногах, прислонившись спиной к стене. Визитеры перестают их донимать, и, отогнав назойливые мысли, Томасу удается даже прикрыть на полчаса глаза.       День постепенно движется к своему завершению, а ничегонеделанье Томаса прерывает какой-то шорох. Кто-то незримый копошится у двери и почему-то не торопится ее открывать. Раздраженно поджав губы, Томас выглядывает наружу и натыкается на Бренду, локтем пытающуюся подцепить дверную ручку.       ― Я ужин принесла,― оправдывается та, кивком указывая на занятые руки.       ― Извини,― примирительно улыбается ей Томас, забирая тарелку.― Думал, это очередной гость заявился.       ― Достали, да?― сочувствует Бренда.― Любопытный у нас народец.       ― Хорошо, хоть драться сюда не полезли,― замечает Томас.― Минхо говорил, что не все нашу выходку одобрили.       ― Ерунда,― отмахивается Бренда,― перебесятся и забудут. Ешь давай,― указывает она на тарелку.― А я пойду.       Взявшись за ручку двери, Бренда секунду колеблется, а потом оборачивается.       ― Собираешься всю ночь так просидеть?― спрашивает она.       ― Нет,― слишком быстро отвечает Томас.― Немного еще посижу и лягу спать.       Но они оба понимают, что это ложь. Он не позволит себе уснуть.       ― Отдохни, Томас, а я постерегу Ньюта. Если вдруг что, обещаю тебя растолкать первым.       Стараясь придать голосу мягкости, но в тоже время, чтобы он звучал как можно более уверенно, Томас произносит:       ― Все в порядке, Бренда, правда, я справлюсь. Спасибо.       Та усмехается.       ― Спокойной ночи, Томас.       ― Спокойной ночи,― бормочет он ей вслед.       Пусть им повезет, и ночь окажется действительно спокойной. Не он один не будет спать сегодня, многим не даст уснуть тревога за близких, ночь напролет они станут таращиться в полумрак, ощупывая взглядом оружие. И слава небесам, если оно не пригодится.       Есть не очень хочется, но Томас заставляет себя взять в руку вилку. При удачном раскладе ему и правда предстоит целая ночь бездействия, лучше уж провести ее на полный желудок, и уж подавно лучше как можно дольше не вспоминать о голоде, если все-таки придется защищать Тихую гавань от вторжения.       Ночная прохлада начинает просачиваться сквозь щербатые стены хижины. Поежившись, Томас оценивающе оглядывает Ньюта. С него сняли рубашку, оставив в одной майке, открывающей плечи, не хватает еще, чтобы он вдобавок ко всему промерз и заболел. Томас пытается укрыть Ньюта по шею, но тот ногой придавливает одеяло к койке, не позволяя натянуть его повыше. Поразмыслив, Томас мчится в свою хижину, в спешке хватает тряпье и пулей летит назад. Прикрыв Ньюта своей рубашкой, а поверх еще одеялом, он удовлетворенно улыбается и утепляется сам.       Попавшее в поле зрения оружие на тумбе в торце койки стирает улыбку с лица. Хищный блеск напоминает: как себя ни убеждай, а опасность вполне реальна. Может случиться так, что волей-неволей придется ощутить тяжесть и холод металла под пальцами.       Тихая гавань засыпает, хотя, скорее всего, просто замолкает, ведь блеск оружия не дает уснуть не только Томасу. А спать, как назло, очень хочется; хочется, как никогда еще не хотелось. Но нельзя. Невесть что может произойти, пока Томас будет пребывать в отключке. Это раньше он был рад прятаться от реальности во снах, теперь же все иначе. Из снов Ньют перебрался в действительность, а значит, Томас должен оставаться здесь с ним.       И он остается. Воображаемые часы тикают, отсчитывая секунды, минуты и часы.       Нужно дотерпеть до утра − недолго осталось − и попросить Минхо его подменить. Тот хоть и не придет в восторг от перспективы скучать в компании бессознательного Ньюта, но ни за что не откажет. Минхо Томас доверяет как себе и без сомнений сможет перепоручить тому оберегать покой Ньюта.       Дотерпеть до утра. Веки такие тяжелые. Падают-то они мгновенно, а вот чтобы их поднять, надо сильно постараться. Томас никогда не задумывался, что моргать − это так приятно. Глаза закрываются, темнота засасывает, затягивает, и когда, очередной раз моргнув, Томас забывает открыть глаза, темнота окончательно поглощает его с головой.       Вместе с Минхо он снова сидит в засаде возле каменной стены. За оградой раздается смутно знакомый ненавистный голос: голос Дженсона. Томас напрягается и настороженно прислушивается. Среди голосов Дженсона, почему-то одновременно звучащих с разных сторон, различается рычание мотора, и из ворот выезжает машина, набитая Дженсонами: за рулем сидит Дженсон, еще один Дженсон рядом с ним на пассажирском сидении, а сзади ютятся сразу три Дженсона.       Минхо удивления не показывает, сидя спиной к Томасу, он не обращает никакого внимания на толпу Дженсонов и преспокойно пьет воду.       ― Тебе ничего не кажется странным?― интересуется Томас.       Минхо поворачивается к нему. Вместо лица у него − ухмыляющаяся морда Дженсона, а вместо бутылки в руке – пистолет. Пистолет утыкается Томасу в ребра, и слышится хлопок выстрела.       Томас резко подскакивает. Он обнаруживает себя сидящим на кровати в хижине. Не у забора в окружении Дженсонов, а в Тихой гавани на чужой койке. Когда взгляд натыкается на Ньюта, Томас окончательно очухивается и с облегчением выдыхает. Нет больше никакого Дженсона, нет и не будет, Томас все-таки ухитрился задремать и увидел кошмар.       Наконец, он замечает Бренду, нерешительно замершую на пороге. Она не выглядит напуганной или обеспокоенной, похоже, Тихая гавань пережила эту ночь без происшествий. Но выстрел из сна казался таким настоящим.       ― Кто стрелял?― хрипло спрашивает Томас.       ― Никто не стрелял,― хмурится Бренда.― Все спокойно.       Она закрывает дверь, и Томас понимает, какой звук его затуманенный мозг принял за выстрел.       ― Ну-ка, открой дверь,― просит он.       Бросив на Томаса недоумевающий взгляд, Бренда подчиняется. Дверь отходит от косяка, сопровождая скрип легким стуком. Наверное, одна из досок покосилась и теперь за что-то цепляется, издавая странный звук, но это же просто замечательно, значит, никакого выстрела не было!       ― Тайна разгадана,― сообщает Томас.       Бренда улыбается и, отодвинув оружие в сторону, усаживается на тумбу.       ― Паршиво выглядишь,― отмечает она.― В твоих мешках под глазами можно уместить весь хлам, что мой муженек любовно складирует дома вместо того, чтобы вышвырнуть на помойку. Опять не спал всю ночь?       ― Я тоже рад тебя видеть,― уклоняется от ответа Томас.       ― Держи,― Бренда протягивает ему стакан.― Взбодрись немного.       Томас пристально рассматривает чуть желтоватую жидкость.       ― Если это наварил Галли,― морщится он,― то лучше вылей. Не хватает нам еще отравиться его мерзким пойлом.       Бренда сдерживает смешок.       ― Это цветочный чай,― говорит она.― Кстати, очень вкусный.       Поставив стакан на тумбу, Бренда направляется к выходу.       ― Приходи к нам завтракать,― бросает она.― Зайду за тобой, как будет готово, а ты пока прими приличный вид, хотя бы причеши гнездо на голове,― подмигнув напоследок, Бренда исчезает за дверью.       Да уж, наверняка, видок у него еще тот. Закончив приводить себя в порядок, Томас снова устраивается на койке Ньюта и разминает затекшую шею: не очень-то удобно он провел жалкие пару часов сна, теперь пол тела болезненно ломит. Действительно вкусный чай слегка скрашивает положение, и Томас начинает чувствовать себя гораздо лучше.       Снаружи кто-то скребется, и в хижину проскальзывает Полли.       ― Залетай,― машет ей Томас.       С малых лет она слышала столько упоминаний о каком-то Ньюте, но до сих пор никаких подробностей так и не получила, неудивительно, что ее разбирает любопытство. Томас не испытывает ни грамма того раздражения, что вчера в нем бурлило. Пусть Полли посмотрит, ведь именно она вернула им Ньюта, а значит, имеет полное право узнать о нем побольше.       ― Это Ньют?― шепчет Полли, аккуратно устраиваясь рядом с Томасом, и тот, улыбнувшись, кивает.       Детская ручка тянется вперед, Томас разворачивается, чтобы перехватить ее, но вовремя удерживается от этого. Не нужно сходить с ума, Полли не станет тормошить Ньюта, а просто к нему прикоснется, от этого мир не перевернется.       Маленькая ладошка ложится на руку Ньюта чуть выше запястья и, неловко погладив, возвращается обратно.       ― А Ньют хороший?― спрашивает Полли.       «Самый лучший»,― бьется в голове мысль, но вслух Томас отвечает:       ― Конечно,― и через секунду добавляет:― Не обращай внимания, если он вел себя немного грубо, когда ты дала ему письмо. Это был не настоящий Ньют.       ― А этот настоящий?       Вздохнув, Томас пожимает плечами.       ― Пока не знаю, Полли, но ты обязательно познакомишься с ним настоящим.       Очень хочется добавить «обещаю», но короткое слово застревает в горле. Неизвестно, каким будет пробуждение Ньюта, а обещать наперед не получается.       ― Тебе он понравится,― говорит Томас, уж это он точно может обещать.       Ему-то самому Ньют сразу понравился. Воспоминания начинают роиться в голове: вот Ньют подходит к ним с Алби, приветливо протягивает вперед руку и трясет руку Томаса в долгом рукопожатии; вот они сидят у бревна неподалеку от огромного костра и разговаривают, будто старые приятели; вот Ньют впервые называет его «Томми», и для Томаса это имя звучит гораздо приятнее, чем дурацкое «Том» от Терезы; вот... Вспоминать можно бесконечно долго. И каждое воспоминание, связанное с Ньютом, вызывает в душе боль, смешанную с невероятным счастьем. Как же Томас по нему скучает! И каким же безмозглым остолопом он был раньше.       ― Ты смотришь на него, как мама смотрит на папу,― вдруг произносит Полли.― Потом папа подходит к ней и...― девочка вытягивает губы вперед, изображая поцелуй, и морщит нос:― Фу!       ― Это не фу, Полли,― усмехается Томас.― Просто твоя мама очень любит папу, а папа − маму.       ― А ты любишь Ньюта?       Уверенное «да» машинально слетает с губ, прежде чем Томас осознает, что он только что ляпнул. Он прикусывает язык, но поздно, «да» уже прогремело и обратно его не спрячешь. Но Полли улыбается, и страх не успевает распространиться по организму, как исчезает без следа. Томас улыбается ей в ответ. Он только что открыл свой секрет, признался вслух в том, в чем не мог признаться раньше даже самому себе, но какая, черт возьми, разница? Это услышал ребенок, который не посмеется и не осудит, для которого любовь Томаса и Ньюта имеет такое же право на существование, как любовь мамы и папы.       ― Полли,― зовет ее Бренда, приоткрывая дверь, а Томас вздрагивает от неожиданности.― Хватит здесь толкаться, пойдем, поможешь мне на кухне. А ты,― обращается она к Томасу,― подходи через десять минут.       Бренда уходит, а Полли, не шевелясь, продолжает изучать Ньюта с еще большим интересом.       ― Полли,― слышится с улицы голос Бренды, на что девочка строит горестную мину и соскакивает с койки.       Сделав пару шагов, она останавливается и серьезно спрашивает:       ― А Ньют тоже тебя любит?       Поперхнувшись воздухом, Томас давится, стараясь громко не кашлять.       ― Полли!― в проеме снова появляется голова Бренды.       ― Иду,― обреченно вздыхает та, так и не дождавшись от Томаса ответа.       ― Через десять минут,― напоминает ему Бренда и, схватив дочь за руку, уводит прочь.       Томас подходит к двери и берется за ручку. Разве может он оставить Ньюта одного? Бренда, похоже, забыла, что тот все еще не пришел в себя. Дверь скрипит, подталкиваемая сквозняком, и Томас ловит ее, не давая открыться шире.       «Тоже»,― шелестит ветер голосом Ньюта.       А может, и правда, стоит развеяться? А то вон уже голоса мерещатся. Только сперва надо найти Минхо: Ньюта Томас может доверить только ему.       Договорившись с самим собой, Томас собирается сделать шаг за порог, как что-то будто толкает его в спину. Поведя плечами, Томас оборачивается, и время замедляет свой бег. На него внимательно, не моргая, смотрят большие темные глаза.       Ньют очнулся.       «А этот настоящий?»       Или не Ньют.