Вечность под названием жизнь

      Время окончательно останавливается и замирает на месте на пару с Томасом. Оно медленно и осторожно трогается, когда тот решается пошевелиться, не в силах больше безмолвно всматриваться в бездонные глаза Ньюта. В этих глазах ему не удается прочитать ответы на те вопросы, что роем кружат в голове. Как ни старайся, не получается разыскать там какое-нибудь крохотное объяснение хоть одной чертовой загадке.       В первую очередь нужно выяснить, увенчались ли успехом попытки восстановить сознание Ньюта, узнать, как он себя чувствует, утолить, наконец, любопытство и разобраться, что же с ним все-таки произошло восемь лет назад. Вопросов много, но из них всех Томас выбирает тот, что свербит в мозгу сильнее других.       ― Ты что-то сказал?― спрашивает он каким-то не своим голосом.       Ньют вздрагивает, но его взгляд, на секунду пугливо метнувшись в сторону, снова возвращается обратно.       ― Буквально минуту назад. Или мне почудилось? Что ты сказал, Ньют?― продолжает допытываться Томас.       Ньют не отвечает, вернее, отвечает, но не словами − улыбкой. Она зарождается на его губах, сперва робкая, неуверенная, едва различимая, но постепенно становится той самой. Той светлой, ласковой, теплой улыбкой, которую Томас не видел уже много лет. Прежней.       Томас не знает: прыгнул он, перелетел по воздуху, телепортировался – но точно не просто подошел, сделав аж несколько шагов, иначе, как еще объяснить, что через сотую долю мгновения, он уже прижимал Ньюта к себе.       Своего Ньюта из прошлого.       Что-то взорвалось внутри, жидкий металл жаром заструился по организму, переполнил легкие, горло, вызвав сдавленный хрип, и вылился из-под век на щеки, когда Томас уткнулся Ньюту в плечо. Он пальцами впился в худую спину в попытках притянуть того еще ближе, сгреб майку, прихватив вместе с ней и кожу, и почувствовал, как пальцы Ньюта стремительно сделали то же самое с его спиной. От подобной хватки стало немного больно, но даже усиленная в сто крат она так бы и осталась лучшей болью на свете. Томас обнимал Ньюта, держал его в своих руках, словно что-то самое ценное, что-то самое важное и дорогое, что-то единственно необходимое ему в этом мире. Хотя, почему «словно»? Так оно и было. И этот самый ценный, важный, дорогой и необходимый обнимал его в ответ, так же сильно и крепко, так же по-настоящему, до боли обнимал.       Томас зажмуривает глаза, стараясь удержать раскаленные слезы и не дать им вновь обжечь щеки. Он поднимает руку, чтобы стереть со своего лица мокрые дорожки, сошедшиеся на подбородке в одно широкое шоссе, и снова вцепляется в Ньюта, будто, если отпустит, кто-то отберет у него это долгожданное тепло, оставив в ладонях холодную пустоту, к которой он привык.       ― Все в порядке,― щекочет Томасу шею дыхание.       Ньют снова успокаивает, когда, судя по чуть дрогнувшему голосу, он и сам в сказанном пока сомневается. Еще бы: он растерян и сбит с толку, не понимает, где оказался, и что его ждет, но все равно находит в себе силы утешать Томаса, в то время как именно Томас должен сейчас развеивать волнение Ньюта. Он бы и рад, но слова застревают на полпути и безвозвратно теряются, так и не прозвучав. Томас отстраняется, чтобы хоть взглядом дать Ньюту понять, что тревожиться тому не о чем, но вряд ли у него это получается: взгляд кажется жалким, полным не поддержки, а застоявшейся печали, остатки которой все еще плещутся на дне сердца.       Ньют шмыгает носом.       ― Я чертовски сильно рад тебя видеть, Томми,― тихо произносит он.       Его лицо начинает расплываться из-за вновь подступивших слез, и Томас ничего не может с этим поделать. Он так долго болтался где-то на окраине жизни, столько лет существовал рядом с пустой надеждой, когда выискивал среди новоприбывших Ньюта, в глубине души зная, что не найдет, так долго ждал, а теперь не может поверить, что все-таки дождался. Хочется громко завыть, чтобы наконец выпустить на волю всю тоску и боль, и освободить путь чему-то хорошему и светлому, что непременно должно поселиться внутри.       Ньют вернулся. Вернулся и Томми. Теперь все действительно в порядке, а печали пора навсегда покинуть насиженное место.       Томас склоняет голову и, не рассчитав, лбом врезается в лоб Ньюта, чьи глаза вблизи сливаются в огромное темное пятно.       ― Я тоже,― говорит Томас этому пятну.       «Серьезно?»― возмущается внутренний голос.― «Я тоже и все?»       Томас тоже рад видеть Ньюта. Рад до нескончаемых слез, до судорожно сжатых на родной спине пальцев, до потери слов.       Сегодня Полли спросила: «Ньют тоже тебя любит?», и спустя несколько минут прозвучал ответ. Томас уверен, что не выдумал, а действительно услышал тогда это тихое, но такое важное «тоже». Но, как не раз показывала жизнь, незыблемая уверенность в чем-то − это самая большая чушь на свете. Им есть о чем поговорить, Томас многое должен открыть и многое должен выяснить сам, но вид вымотанного Ньюта не позволяет Томасу мучить того расспросами. Сейчас неподходящий момент.       Томас подождет. Ему, никогда не умевшему оставаться в стороне, всегда предпочитавшему сумасшедший бег спокойному сидению на одном месте, пришлось научиться терпению. Раньше жизнь неслась в бешеном ритме, не оставляя нужного количества времени на затяжные думы и долгие разговоры. Тогда приходилось тратить этот ценный ресурс на мысли о спасении, чаще шевелить ногами, чем мозгом, а теперь в их распоряжении целая вечность, и бежать больше не требуется. Томас подождет, а пока...       ― Я тоже,― чуть отодвинувшись, твердо повторяет он, глядя Ньюту в глаза.       Ньют отводит взгляд, украдкой вытирает влажные полосы на щеках, и принимается деловито осматривать хижину.       ― Мы где находимся?― наконец, интересуется он, вдоль и поперек изучив нехитрый интерьер.― Понятно, что в доме, но что за дверью?       «Где-то есть место для нас. Я не знаю, где оно, но многие погибли, чтобы мы смогли зайти так далеко».       Томас не уверен, вспомнит ли Ньют собственные слова, сказанные столько лет назад, но Томас их не забыл. Тогда Ньют, наверное, и сам не подозревал, насколько был прав. Заветное место, и правда, ждало своего часа, чтобы стать домом для всех тех, кто смог выбраться из западни. Они зашли далеко, но место, в существование которого Ньют так верил, находилось гораздо дальше. Томас, Минхо, Галли, Бренда, Фрайпан, Хорхе, Винс и еще немало десятков людей все же смогли до него добраться. А Ньюту это не удалось, Ньюту не хватило всего одного шага, всего одной минуты.       Томас так и не обрел покой, Тихая гавань так и не стала «местом для нас», потому что «нас» больше не было, от «нас» остался только Томас.       ― Место для нас,― уверенно произносит он сейчас.― Наш дом, здесь хорошо и спокойно, здесь безопасно. Именно сюда мы всегда хотели попасть.       Слыша это, Ньют улыбается, глаза блестят, и Томас голову готов дать на отсечение, что он тоже помнит.       ― Ты вообще как?― спохватившись, спрашивает Томас, мысленно обругав себя последними словами.       Этот вопрос следовало задать в первую очередь. Томас, похоже, абсолютно непробиваем, если так и не усвоил жизненный урок. Когда-то его безответственность повлекла за собой ужасные последствия, когда-то его невнимательность по отношению к Ньюту закончилась хуже некуда. Когда-то он так сосредоточился на спасении Минхо, что позабыл о черных венах, смертоносной сетью опутавших руку Ньюта. То есть, конечно, не позабыл, а просто отложил эту беду в дальний ящик, не подумав, что эта сеть так скоро накроет Ньюта с головой и погубит его своим ядом. Нельзя допустить повторения кошмара. Теперь наученный горьким опытом Томас все участие и заботу подарит Ньюту, не отойдет от него ни на шаг, даже если тот пинками погонит его прочь.       ― Знаешь, бывало и хуже,― не подозревая о мыслях Томаса, пытается отшутиться Ньют и, поморщившись, усаживается на койке, спустив ноги на пол.       Томас недоверчиво хмыкает. Хуже, разумеется, бывало, но и сейчас Ньют не выглядит пышущим здоровьем. Томас вообще ожидал, что еще несколько дней после пробуждения он будет восстанавливать силы и за пределы хижины не сунется, но сам Ньют, видимо, отдыхать категорически не желает. Он отчаянно хорохорится, но шестое чувство подсказывает Томасу, что Ньют просто очень старается казаться полным энергии, а не является таковым в действительности.       ― Я сбегаю за медиками,― не унимается Томас, а Ньют хватает его за предплечье, усаживая обратно.       ― Только не надо прыгать вокруг меня,― раздраженно говорит он.― К черту медиков, я не собираюсь тут валяться. Хочу взглянуть, как вы тут устроились, хочу увидеть остальных.       ― Тебе не стоит вставать,― без особой надежды на то, что слова возымеют нужный эффект, пытается настаивать Томас.― Я позову ребят сюда.       Смерив его испепеляющим взглядом, Ньют резко выпрямляется в полный рост и, пошатнувшись, ищет рукой опору. Томас подхватывает его, не давая свалиться, и крепко держит за плечи.       ― Нормально все, нормально,― силясь придать голосу бодрости, бормочет Ньют, вывинчиваясь из сжимающих его рук.       Томас хмуро кивает. Медики предупреждали о возможных головных болях, о слабости и общем недомогании и настоятельно советовали отлежаться. Ньют тогда был без сознания и этих рекомендаций не слышал, но все равно ничто не заставило бы его остаться в постели. Самоотверженный Ньют не позволит кому-то за себя волноваться, упрямый Ньют не признает, что нуждается в отдыхе, сильный Ньют не захочет давать слабину.       Самоотверженный, упрямый и сильный Ньют щупает бинты на шее и еле заметно морщится. Бинт кое-где пропитался кровью, уже высохшей, окрасившей белую ткань в темно-алые пятна. Та же судьба постигла и майку: пятна испачкали и ее, осев на спине.       ― Держи,― протягивает Томас выуженную из-под груды одеял рубашку, которой укрывал Ньюта ночью.― Лучше бы тебе переодеться, если не хочешь снова привлечь к себе лавину внимания.       Тут же пожалев, что сболтнул лишнее, Томас принимается усиленно делать вид, что его страшно интересует царапина на собственном запястье, только чтобы не отвечать на вопросительный взгляд Ньюта. Тому точно не понравится известие, что на полдня он превратился в местную достопримечательность, на которую вереницей таскались поглазеть любопытные. Ньют решает не уточнять, о чем все-таки шла речь, и разглядывает предложенную ему рубашку.       Томас продолжает изучать свои руки, и Ньют, убедившись, что на него не смотрят, поворачивается спиной и начинает стягивать с себя майку. Не выдержав, Томас помогает ему перетащить ее через голову, чтобы не зацепить бинты. Ньют вздрагивает от неожиданности, но Томаса не отталкивает и даже не возражает.       Тот невзначай касается плеча Ньюта и, чувствуя под пальцами мягкость кожи и тепло тела, подавляет в себе желание дотронуться до него еще раз, только уже намеренно. Хочется обнять Ньюта, крепко прижаться к нему, спрятаться ото всех в тепле, принадлежащем только им двоим. На этом Томас вынуждает свои мысли остановиться, пока они не забрели слишком далеко, куда им пока запрещено влезать. Наверное, это и есть то, что именуется влечением. Томас хоть и повзрослел, но во многих делах так и остался полнейшим профаном. Одно он знает точно: ничего, даже отдаленно похожего на это чувство, он еще никогда ни к кому не испытывал.       Кожа Ньюта покрывается мурашками, и он зябко поводит плечами.       ― Замерз?― спрашивает Томас, и Ньют отрицательно мотает головой.       Томас кусает губу, чтобы скрыть улыбку. Его собственные мурашки надежно спрятаны под одеждой, и вызваны они отнюдь не холодом. Да, такого он определенно никогда ни к кому не испытывал.       Пока Ньют засовывает руки в рукава рубашки, Томас обходит его и становится лицом к лицу. Ньют застывает, нервно комкая в руках майку. Когда молчание затягивается, он отбрасывает ее в сторону, и Томас видит шрам на груди. Белый шрам, бугристой выпуклостью выделяющийся на светлой гладкой коже, уродливый и неровный, будто рану зашивал однорукий слепой мясник. Ньют сводит брови к переносице, хмурится гораздо сильнее обычного, но Томас не может заставить себя отвести взгляд, не может перестать пялиться на подарок прошлого.       Зрелище будто отбрасывает его назад. Временна́я дуга замыкается, и Томас снова ощущает вибрацию под ногами, слышит отголоски стрельбы и видит всполохи пламени.       Снова волоком тянет Ньюта навстречу спасению.       Снова уворачивается от бросившегося на него зверя в теле Ньюта.       Снова борется с ним, а потом с силой ударяет, чтобы отшвырнуть подальше.       Снова из горла рвется крик, когда Ньют приставляет к своему виску пистолет.       Снова глаза слепит блеск лезвия.       Снова, снова и снова.       ― Это не было случайностью, верно?― тихо спрашивает Томас.       Ньют молча поджимает губы.       ― Ты ведь умышленно напоролся на чертов нож?       Томас много раз вспоминал события того дня, и за эти годы они не потускнели ни на тон. Он и рад бы забыть, да такое не забудешь. И рад бы не вспоминать, но память не сотрешь. Он до сих пор помнит вязкое оглушающее отчаяние, сменившее вспыхнувшую тогда надежду. Когда в суете потасовки Ньют вдруг резко успокоился и замер, схватившись за плечи Томаса, тот позволил себе поверить: не все еще потеряно. Но отчаяние не заставило себя долго ждать и одним махом придавило его к земле, когда, отстранившись, Томас заметил, что именно стало причиной внезапного прекращения их борьбы.       Он не сразу осознал, что произошло. Мир рушился на куски, город дрожал в лихорадке, планета сгорала в агонии. Все перемешивалось, вертелось и громыхало. И Томасу не удавалось разобраться в этом хаосе. Случившееся не могло быть правдой, не могло же все так глупо и нелепо закончиться. Они были в рывке от победы, и никакой нож не мог им помешать сделать этот рывок вместе, так?       «Вместе начали, вместе и закончим».       Так и вышло, ведь какая-то его часть умерла тогда. Томас привык считать, что бо́льшая. Теперь Ньют вернулся, Томас понемногу воскресает вслед за ним, но понимает: этой части уже не помочь, она навеки похоронена в прежнем Последнем городе.       ― Зачем?― злится он сейчас.       Ньют не отвечает, а торопливо застегивает пуговицы на рубашке.       ― За каким дьяволом ты это сделал, Ньют?― повысив голос, повторяет Томас.       Ньют остервенело пытается протолкнуть пуговицу в петлю, но дрожащее пальцы не могут с этим справиться. Ругнувшись, он оставляет бесплодные попытки и поднимает на Томаса глаза.       ― Да я бы убил тебя, разве не понятно?― горячо выпаливает он.       ― Оставалось подождать всего чуть-чуть, Бренда почти...       ― Кто знает, что я мог натворить за эти чуть-чуть,― перебивает Ньют и горько добавляет:― Или я тебя, или ты меня. Пришлось выбрать что-то среднее.       Томас сглатывает ком в горле.       ― Я бы не смог... тебя... не смог бы,― шепчет он.       ― Знаю, поэтому я сделал это сам,― отвечает Ньют.― Последнюю ясность рассудка я потратил на то, чтобы спасти тебя, и ни разу об этом не пожалел.       «Я бы прошел через все это снова и не стал бы ничего менять».       Вся злоба Томаса куда-то улетучивается. Зная, что спасение близко, Ньют в очередной раз был готов пожертвовать собой. Храбрый и самоотверженный Ньют, не раздумывая, отдал за него жизнь. Может, это и было опрометчиво и неблагоразумно, но каким бы сумасбродным поступок ни казался, Ньют поступил так ради него.       ― Спасибо, Ньют.       Томас делает шаг к Ньюту и крепко-крепко обнимает.       Все наладится: когда-нибудь зазвучит смех, ссадины заживут, память наполнится новыми событиями, но корявый шрам на груди никуда не денется. Он навсегда останется для них безмолвным напоминанием, что все ужасы прошлого были не кошмарным сном, а бередящей душу мучительной явью.       ― Томми, я...― Ньют мнется, не решаясь продолжить.       ― Я рад, что ты с нами,― приходит на выручку Томас.       Он хочет сказать «со мной», правда, хочет, но в последний момент язык не подчиняется и меняет слова.       ― И я рад,― облегченно выдыхает Ньют.       Томас не знает, что собирался сообщить Ньют, быть может, что-то важное, что пока не был готов открыть, но Томас не торопит. Он обнимает Ньюта и довольствуется настоящим, которое, вероятно, не лучше будущего, но, безусловно, тысячу очков выигрывает у прошлого.