Вечность под названием жизнь

      Томас прикрывает глаза, пока тонет в безмятежности, пока парит высоко-высоко в безоблачном небе, пока его раскрошенная вселенная собирается воедино. Безмятежность, полет, вселенная − все это обретает смысл и наполняется жизнью, пока его руки обнимают Ньюта. За эти объятия пришлось заплатить непомерно высокую цену: отдать судьбе несколько лет юности, которые должны были стать лучшими годами, а вместо этого были проведены порознь на расстоянии сотен и сотен миль без какого-либо лучика надежды. Томас уже получил свою награду и теперь готов простоять рядом с ней до тех пор, пока не излечится от прошлого окончательно, пока не перестанет бояться проснуться.       Но остается всего ничего до того, как подойдет к концу срок, отведенный Брендой на сборы к завтраку. А может, время уже вышло, и сейчас она решительно направляется к хижине, чтобы железной рукой схватить его, водворить за стол и накормить.       Бренда давно взяла его под свое крыло, и Томас был ей безмерно благодарен за поддержку. Кто бы мог подумать, что именно резкая, холодная и иногда грубая Бренда станет для него спасательным кругом.       Едва ступив на берег Тихой гавани, Томас понял: с него хватит. Хватит решать, хватит ломать голову, хватит вести кого-то за собой. Он напрочь перегорел внутри и ужасно устал. Минхо вовсю командовал, раздавал указания и активно пытался поскорее проложить рельсы их новой жизни. А Томас с облегчением стряхнул с себя груз ответственности и не хотел больше ни о чем заботиться. У каждого был собственный способ забыться: Минхо окунулся в хлопоты, Томас прозябал, слушая, как в голове свистит ветер. Да, главным образом пустая голова, лишенная всякой мысли, не позволила ему тогда свихнуться. А еще Бренда.       Ни об одном жителе Тихой гавани нельзя было сказать, что он в полном порядке: что его не мучают кошмары по ночам, что недавние события с легкостью превратились во вчерашний день, о котором пора было забыть и начать все с чистого листа. Абсолютно каждый на собственной шкуре ощутил горечь утраты, знал, что такое потеря, и знал это не понаслышке, оставив кого-то близкого в прошлом, которое никак не хотело уходить из настоящего. Любой имел полное право на сочувствие, но по определенной причине Бренда именно к Томасу отнеслась с несвойственным ей трепетом.       Она больше чем кто-либо была обеспокоена такими кардинальными изменениями в нем. От его прежнего запала, способного победить отчаяние и найти выход из лабиринта, остался лишь пепел, такой же серый, какой стала жизнь; от внутреннего пламени, дававшего силы бежать и бежать к свету, даже если очень хотелось упасть, сохранились лишь угли, такие же черные, как то, что поселилось у Томаса в душе. Он и сам себя не узнавал в той пустой оболочке, но не сомневался: подобная передышка − это то, что ему было крайне необходимо. Мистеру «Я всех спасу» пора было уйти на покой. Запал и пламя стали не нужны: в Тихой гавани светило солнце, и спасать было уже некого, разве что только самого себя. Но он не мог с этим справиться так же легко, как справлялся раньше, когда Ньют подставлял ему дружеское плечо.       Бренду здорово пугал новый, безучастный ко всему Томас. Она всячески старалась скрасить его грусть и одиночество и, стоит признать, делала это крайне тактично: не надоедала с соболезнованиями, не приставала с разговорами по душам. В ее взгляде не было той жалости, которой обычно бывает переполнен взгляд, адресованный человеку, столкнувшемуся с потерей. Томас ненавидел такой взгляд и чертову жалость, мощной волной выплескивающуюся из глаз смотрящего. Жалость − участь беспомощных и обреченных, и Томас не хотел подпитывать ею собственное бессилие, снова и снова расписываясь в накрывшей его волной безнадеге.       Но в глазах Бренды колыхалась не жалость, а нечто другое. Там, тщетно прячась в темноте радужки, сидела вина. Томас не сразу это понял, ему пришлось приглядеться получше, чтобы увидеть ее. Глупо, но выходило, что Бренда, и правда, ощущала себя перед ним виноватой. Почему? Ответ лежал на поверхности, но более нелепого объяснения придумать было трудно. Ампула со злополучной сывороткой была в ее руке, но это не значило ровным счетом ничего. Это не Бренда не успела − они все не успели. Так торопились за Минхо, что не успели за Ньютом. Не уследили за ним, не уберегли. Облажались все вместе, и не было в этой ситуации крайних. Бренда же считала иначе, и затравленный взгляд был тому подтверждением.       В попытках залечить его душевные раны и хоть как-то прогнать боль от утраты, она всю опеку обрушила на Томаса, за которого стала чувствовать ответственность. Они все нелегко переживали случившееся, но Галли с головой погрузился в работу, да так, что первое время Томас его практически не видел, Минхо же утверждал, что он не какой-нибудь там соплежуй, и рьяно отбрыкивался от любого проявления заботы. Он очень старался делать вид, что отлично справляется, но выходило у него на редкость скверно. Вдвойне тоскливо было наблюдать за вымученной ухмылкой и слышать нарочито колкие фразочки, когда спрятанному за ширмой беззаботности настоящему Минхо наверняка было так же плохо, как и Томасу. Из-за ширмы он выглянул лишь однажды, когда они выбивали имя Ньюта на поминальном камне, но после проявленной слабости вернулся обратно и спрятался еще тщательнее.       Другим объектом, на который Бренда также могла направить заботу, был Фрайпан, но он держался куда лучше Томаса и сам наведывался к нему. Томасу не нужны были посиделки с громкими словами, он не стремился предаваться с кем-то воспоминаниям, не желал делить свою печаль, он всего-навсего хотел быть наедине с собой. Ненавязчивые визиты друзей ему в этом не мешали. Те не пытались залезть к нему в голову, не заставляли выворачивать душу и обнажать мысли. Они просто вместе согревались крохами душевного тепла, которые по отдельности не способны были обогреть, а сообща сливались в пусть и маленький, но все же горячий огонек.       Как говорится, во всем плохом есть свое хорошее, и такая неблагодатная почва, как общее горе, дала жизнь отношениям Бренды и Фрайпана. Томас, как обычно, не замечал, что творилось прямо у него под носом, и до последнего не врубался, в чем тут дело. Бренда повеселела, из ее взгляда ушла загнанность, Фрайпан снова стал улыбаться, иногда даже напевал себе под нос, а их совместный огонек из теплого превратился в обжигающий. Но, несмотря на очевидные признаки симпатии друзей друг к другу, без вмешательства Минхо Томас все равно ни черта бы не понял. Ему это было простительно, он и в себе-то был не в состоянии разобраться.       И потом, когда у Бренды вроде как появились дела поважнее, она не сдала позиций и продолжила опекать Томаса. Это настолько вошло в привычку, что даже Минхо надоело отпускать остроты в их сторону, а Томасу и вовсе стало казаться, что такой порядок существовал всегда. Странный и нелепый для непосвященного наблюдателя, и по-домашнему теплый и правильный для пары друзей.       ― Сейчас Бренда явится,― сообщает Томас, с сожалением выпуская Ньюта из объятий       ― Знаю, десять минут уже прошли,― отзывается тот.       Томас чувствует, как начинают пылать щеки. Если Ньют слышал про десять минут, значит, слышал и остальное. Видимо, он очнулся немного раньше, чем дал об этом знать, и времени даром не терял, пока Томас выбалтывал Полли свои секреты. Но даже при раскрытых картах между ними все равно остается полно недомолвок. Томас готов к разговору, Ньют единственный, перед кем он не побоится настежь распахнуть душу, но дружеское цунами, которое вот-вот погребет их под толщей воды, вряд ли ближайшие несколько часов позволит сесть и как следует обо всем потолковать. И первая волна в лице Бренды, вероятно, уже на подходе.       ― Только я не понял, куда она тебя зазывала,― продолжает Ньют.       В его интонации кроется недовольство, будто он застукал Томаса и Бренду, втихаря строящими планы у него за спиной. За годы, проведенные бок о бок, они все стали, можно сказать, семьей со своим укладом и системой, притерлись друг к другу и донельзя сблизились. Ньют долгое время был лишен этого, судя по всему, в его окружении главенствовал закон «каждый сам за себя». Теперь ему предстоит влиться в маленькое, но уже устоявшееся общество, заново познакомиться с прежними друзьями и наверстать все упущенное. Нельзя дать Ньюту почувствовать себя лишним.       Но Томас не успевает и рта раскрыть, как с вопросом: «Ну что, готов?» ― в хижину заглядывает Бренда. По инерции сделав несколько шагов, она останавливается, встретившись с пристальным взглядом из-под нахмуренных бровей. Ньют не торопится ее приветствовать, а вместо этого, не меняясь в лице, внимательно и даже как-то настороженно изучает. Незримая стена между ними идет трещинами, когда Бренда, издав изумленный вскрик, приближается первой.       ― Поверить не могу!― восклицает она и улыбается.― С возвращением, что ли.       Бренда неловко взмахивает руками, будто хочет обнять, но в последнюю секунду не решается это сделать, и просто с осторожностью хлопает Ньюта по плечу.       ― Это Томас так визжал?― раздается голос Минхо.― Он настолько не желает выковыриваться наружу?       Разумеется, куда же без Минхо с его глупыми шуточками. Ну, ничего, через секунду у него ненадолго пропадет дар речи, и все хохмы застрянут в горле. Томас прячет мстительную ухмылку, представив выражение лица друга, которого ждет неожиданный сюрприз.       ― Передай ему: срастется с койкой – я его отрывать не стану,― голова Минхо появляется в дверном проеме и продолжает вещать:― Так и будет там до скончания века сидеть, так что...       Оборвав фразу на полуслове, Минхо замирает с открытым ртом.       ―... пусть живо отсюда выметается,― машинально договаривает он, во все глаза уставившись на стоящего рядом с Брендой Ньюта.       Тот расплывается в радостной улыбке и делает шаг навстречу. Минхо, чья голова до сих пор высовывается из-за двери, а тело все еще топчется на улице, вваливается внутрь и со словами «вот же хренов шанк!» стремительно сгребает Ньюта в охапку.       ― Ну и бессмертный же ты котяра!― шумно восхищается он.― Сколько у тебя еще жизней в запасе?       Ньют смеется, крепко обнимая Минхо, а Томасу становится не до смеха. Как минимум две жизни Ньют уже израсходовал: первую − когда давным-давно шагнул со стены лабиринта и чудом не превратился в изломанное бездыханное тело, вторую – несколькими годами позже, воткнув нож себе в грудь. И кто знает, сколько еще раз Ньют бывал на волоске от смерти. Нет у него никаких девяти кошачьих жизней, жизнь одна, и ему очень повезло так и не суметь с ней расстаться.       ― Имей совесть! Побереги остальные, хватит транжирить их направо-налево,― будто подслушав мысли Томаса, возмущается Минхо.       Его глаза влажно поблескивают. Минхо нашел бы этому тысячу объяснений: от бредовых вроде «это свет так падает» до банальной соринки, которая почему-то вечно в такие моменты оказывается в глазу. Но самым честным оправданием будет то, что Минхо, несмотря на все свои подколки, безмерно счастлив, и широченная улыбка на его губах − лучшее тому подтверждение.       ― Стебанутый ты шанк,― не унимается он.― Наглухо отбитый.       ― От отбитого слышу,― толкает его Ньют, и они оба заливаются смехом.       Ничего особо смешного сказано, в общем-то, не было, но теперь Томасу по необъяснимой причине хочется загоготать вместе с ними. Смех очищает мысли, сметает с них застарелую пыль, дарит ощущение порядка. Смех разъедает грусть, звенит, отталкиваясь от стен хижины, бьется в окно и свободной птицей улетает на волю.       ― Рад тебя снова видеть, дружище,― голос Минхо слегка подрагивает, и, чтобы исправить это, он откашливается и тотчас же буркает:― Не дохлым.       Томаса неприятно царапает это уточнение, а Ньют, похоже, вовсе не обижается. Дуться на Минхо все равно что орать на океан, требуя от того перестать гнать волны – глупое и бессмысленное занятие.       ― Только отощал что-то совсем,― продолжает Минхо.― Сдадим тебя Фрайпану на попечение, а то твоими костями и заколоть можно ненароком.       ― Начинайте прямо сейчас, завтрак как раз готов,― в который раз напоминает Бренда. Вот что значит связалась с поваром: теперь носится с этим завтраком как с писаной торбой.       Томас недовольно складывает руки на груди. Видимо, он единственный, кто считает разумным оставить Ньюта в хижине до полного восстановления. Друзья же, наверное, не видят ничего плохого даже в том, чтобы протащить его по всему острову с экскурсией, пока ноги вконец не сдадутся, и Ньют не свалится от усталости. Томас готов с ними поспорить, и пусть Минхо сколько влезет обзывает его брюзгливым мозгоклюем.       Высказывание про кости, кажется, все-таки немного задело Ньюта, но он усмехается и кивает:       ― Ведите к Фрайпану и вообще, показывайте скорее, как у вас тут что устроено.       Невзирая на сердитые гримасы Томаса, он первым торопливо выскакивает за дверь, будто спасаясь от погони. Вклинившись перед Минхо, Томас проскальзывает вслед за Ньютом. Тот с любопытством крутит головой по сторонам, а потом смотрит на чистое голубое небо, подставляя лицо яркому утреннему солнцу. Лучики ласково касаются его бледной кожи, он жмурит глаза, а на губах рождается улыбка. Сама природа радуется Ньюту, приветствует его, демонстрируя свои лучшие явления: мир тепло дышит легким ветерком, умиротворенно шумит прибой, воздух наполнятся свежестью океана. Вот она, долгожданная безмятежность с привкусом вольности. Все это: солнце, ветер, океан – и раньше было доступно Томасу, но не имело для него абсолютно никакой ценности. Не всегда крылья значат свободу: сложенные за спиной они только мешают, свободу несут лишь расправленные в полете.       Глядя на Ньюта, Томас и сам не знает: любуется он или ищет какой-нибудь подвох; рассматривает дорогой сердцу профиль или опасается увидеть, как из-под рубашки ужом выползает черная вена; соображает, пора ли расправить крылья или еще рано кричать о свободе.       Бренда возглавляет процессию, движущуюся к их с Фрайпаном домику. Ньют довольно-таки бодро прихрамывает следом. Справа от него шествует Минхо, а слева, то и дело задевая плечом, вышагивает Томас. Ньют бросает на него косые взгляды, но как бы Томас ни старался, у него не получается держаться от Ньюта хотя бы на расстоянии шага.       ― Ты приклеился там, что ли?― недоумевает Минхо и приказывает:― Отлепись.       Ньют отлепиться не предлагает, а молча пытается ускорить шаг. Томас тоже упрямо увеличивает скорость, чтобы ни на сантиметр не отстать, и они оба постепенно едва не срываются на бег.       ― Куда рванули?― вопрошает Минхо.― Или еда достанется первому добежавшему, а я не в курсе? Эй!       Томас притормаживает, переходя на шаг, Ньют и вовсе останавливается, ведь они добрались до пункта назначения, и к нему уже, предварительно уронив на землю кружку, спешит Фрайпан.       ― Кого я вижу?!― вопит он, сжимая Ньюта в медвежьих объятьях, а Томас внимательно следит, чтобы Фрайпановские руки не задели забинтованную шею.       ― Нужно Галли позвать,― вспоминает Минхо.― Как не надо – он с рассветом на вышке торчит, а как надо – так храпака задает. Галли!― Минхо орет так громко, что каждый Галли в радиусе мили услышал бы.― Ползи сюда, хватит дрыхнуть!       Через полминуты растрепанный Галли вывешивается в окно соседней хижины.       ― Чего горланишь?― возмущается он, на что Минхо театральным жестом указывает на Ньюта, которого все еще терзает Фрайпан.       Несколько раз очумело хлопнув глазами, Галли, не говоря ни слова, скрывается из виду. Все такой же помятый после сна он выскакивает наружу, и, держа лицо, нарочито неторопливо приближается.       ― Что ж, добро пожаловать в Тихую гавань,― протягивает он Ньюту руку и, усмехнувшись, добавляет:― Шанк.       Два бывших куратора Глэйда улыбаются друг другу и чинно жмут руки.       ― Вы посмотрите, какие церемонии,― закатывает глаза Минхо.       Секунду подумав, Галли все-таки сдержанно обнимает Ньюта, неловко хлопает пару раз по спине и тут же отпускает.       ― Рад тебя видеть, друг,― произносит он фразу, которая сегодня, наверное, набрала рекорд по количеству звучаний.       ― А давайте полным составом позавтракаем,― предлагает Фрайпан.― Как раньше,― и, бросив взгляд на Ньюта, договаривает:― Когда мы все были вместе.       После прибытия в Тихую гавань все жили одной большой общиной. Умельцы готовили на всю ораву, и это было не так уж трудно, ведь тогда людей было гораздо меньше. Постепенно народ стал разбиваться на группки, сложились маленькие компании и появились семьи. Минхо без зазрения совести примкнул к семье Бренды и Фрайпана, столовался у них и даже не стеснялся высказывать пожелания блюд, что хотел бы отведать. Томас, испытывая некоторую неловкость, старался самостоятельно вести быт, но когда Фрайпан увидел, как тот мучает картошку в попытках почистить, то схватился за голову и выгнал Томаса из кухни вон. Тогда ему пришлось забросить кулинарные потуги и начать паразитировать на хлебосольстве Фрайпана, как это делал Минхо.       Галли откололся от их компании, закрутив роман с Элис. Они по-прежнему общались, но львиную долю времени он стал уделять устройству своей личной жизни, и вскоре из кухни Бренды и Фрайпана перебрался в собственную, в которой появилась хозяйка. Сейчас, говоря о полном составе, Фрайпан приглашает его присоединиться, ведь с остальными все решено без лишних слов.       ― Начинайте, я скоро буду,― обещает Галли и уносится в свой дом, на ходу пятерней приглаживая волосы.       Остальные рассаживаются вокруг стола, что стоит под навесом рядом с домом.       ― Налетайте,― машет рукой Фрайпан, и Бренда помогает ему разложить еду по тарелкам.       ― Ты такой довольный, будто тебя неделю не кормили,― отмечает Минхо, пихая Томаса ногой под столом.― Рожа сейчас треснет.       ― Вкусно очень,― парирует тот, хрустя овощами.       ― Точно,― поддакивает не менее счастливый Ньют.       ― Хотел бы я так же радоваться куску морковки,― сетует Минхо.       Томас радуется даже занозе, что торчит из лавки и впивается ему в пятую точку, ведь рядом на той же самой лавке сидит Ньют. Недостающий кусочек пазла встал на свое место, и озвученная Фрайпаном мысль: «Как раньше, когда мы все были вместе» заставляет радоваться чему угодно, даже куску горьковатой морковки.