Вечность под названием жизнь

      ― Так вот,― возвращается Ньют к рассказу.― Я оклемался и даже потащился куда-то, но, наверное, все-таки отрубился, потому что совершенно не помню, как Рэй меня нашел, и как я попал к нему.       ― Это просто невозможно,― бормочет Томас.― Этот Рэй сотворил чудо, раз ему удалось тебя спасти. Я своими глазами видел нож, торчащий из твоего сердца. Как можно было после такого выжить?       ― Да не попал я ни в какое сердце,― морщится Ньют.― Промазал. С тобой же после пули все в порядке, так ведь?       ― Это другое,― спорит Томас.       Ньют фыркает.       ― Верно, Томми, другое, и, скорее, это я должен удивляться, как выжил ты. В моем же случае не было никакого чуда: Рэй и этот его докторишка просто заштопали рану. И сделали это отнюдь не по доброте душевной: ведь иначе я бы загнулся, а терять подопытный материал им было не с руки. Пока я приходил в себя, у них было полно времени проводить свои эксперименты, не опасаясь, что стебанутый шизик перегрызет им глотки. Я же не случайно к ним попал, они целенаправленно выискивали именно таких. Сам понимаешь, с обычными шизами шутки плохи: не так-то просто с ними справиться. Зато те, которые вот-вот могут отъехать на тот свет, отлично подходят,― Ньют мрачно усмехается.― Валяются себе пластом, не рыпаются, делай с ними, что хочешь.       ― Значит, и остальные: и тот со шрамом, и болтливый коротышка, и, как его там... Джейк – они тоже...       ― Не все,― мотает головой Ньют.― Джейк − да. Помню, как чуть ли не со сквозной дырой в башке он пытался зубами оттяпать Рэю руку, но потом рана дала о себе знать, и он присмирел. Да, Джейка они притянули сразу вслед за мной, и он однозначно был на тот момент шизом.       ― Хоть он и вылечился, а мало что изменилось,― буркает Томас.       ― Точно,― соглашается Ньют.― Среди нас он всегда был самым ненормальным, а уж мне есть с кем сравнивать.       Помолчав, он добавляет:       ― Помимо Джейка я отчетливо помню еще одного. Он умер, хотя внешне казался гораздо целее, чем тот же Джейк. То ли болезнь доконала, то ли, что более вероятно, опыты этих двоих в его случае повернули не туда. Наверняка кроме нас был кто-то еще, но это выпало из памяти. Часть прошлого будто в тумане, и многое из того, что я тебе рассказываю, собиралось по крупицам или случайно всплывало в голове. Но я знаю точно: изначально нас было всего ничего, остальные появились позже.       Ньют устало прислоняется спиной к стене и подавляет зевок, а Томас уже который раз за последние десять минут, полчаса, час − или сколько он уже слушает жуткие откровения − теряет дар речи. «Опыты повернули не туда». Все-таки прежний ПОРОК порождал настоящих чудовищ, пробующих на людях все мыслимые и немыслимые приемы. Опыты повернули не туда, и погиб человек − зараженный, вероятно, сильно раненый, но ведь живой. А сколько экспериментов самого ПОРОКа провалилось с треском? Сколько жизней разрушили бессмысленные испытания железными монстрами гриверами, непреодолимыми стенами лабиринта, душным зноем раскаленной пустыни? И перед тем, как навеки сгинуть, этот адский рассадник успел пустить корни и уцепиться за изувеченную землю в виде таких вот Рэев. Когда, казалось бы, все ужасы были кончены, не было кончено ни хрена.       ― Зачем столько сложностей?― поборов оторопь, спрашивает Томас.― Сидел бы этот Рэй в безопасности в ПОРОКе, считал бы и дальше себя самым умным, ковыряясь при этом в своих технических штучках, а не прятался невесть где в компании шизов. Зачем ему так нужно было это лекарство?       Ньют смотрит на него с легким укором во взгляде:       ― Как я уже говорил: Рэй скумекал, что ПОРОКу крышка. Сбежав, он ничего не терял, даже наоборот, успел прихватить все необходимое, да и был уверен, что сумеет сам отыскать лекарство. ПОРОК он уже давно перестал воспринимать всерьез. Амбиций у Рэя было больше, чем чертовых звезд на небе: мало кто осмелился бы поставить себя выше огромной корпорации с кучей ученых. Но, знаешь, возможно, он был прав, ведь у него и того медика действительно что-то стало получаться. У Рэя было несколько причин изобретать лекарство. Во-первых, он и сам был заражен. Да, болезнь только-только начиналась, и на украденной сыворотке он продержался бы еще много лет, но ведь рано или поздно сыворотка перестает действовать. Она не лечит, а только сдерживает распространение заразы, ну, например, как...       ― Как плотина,― подсказывает Томас.       Ньют утвердительно кивает:       ― Когда напор становится слишком мощным, плотину прорывает. Когда организм напичкан сывороткой, вырабатывается привыкание, и болезнь атакует с еще большей силой. Но мне кажется, Рэя гораздо больше волновало другое: в чьих руках лекарство, у того и власть.       Томас вспоминает, что что-то подобное говорил ему Минхо. Наверное, он и впрямь засиделся в Тихой гавани, раз не понимал, зачем остатку мира нужна власть. Казалось бы, управлять-то, по сути, уже некем, а все мысли жалкой горстки выживших, оставшихся среди руин города, должны занимать идеи о дальнейшем устройстве жизни. Но, как выяснилось позднее, горстка выживших не такая уж и горстка, а многие не упустили бы возможность побороться на этих самых руинах за право взять бразды правления в свои руки.       ― Общество изменилось,― подтверждает мысли Томаса Ньют.― Но кто-то же должен был держать под контролем оставшихся. Рэй готов был из кожи вон выпрыгнуть, лишь бы только вылезти из тени, и, я уверен, с такой настойчивостью когда-нибудь ему бы это удалось. Но все пошло не по плану: у нового ПОРОКа появилось лекарство. Рэй сразу забросил наработки и решил, что неплохо бы ПОРОКу им поделиться.       ― ПОРОК и так делился. Конечно, поначалу лекарства хватало не всем, но самые нуждающиеся все же получили его вовремя. И раз этот Рэй был заражен, когда-нибудь и до него дошла бы очередь.       ― Плевал он на очередь,― отмахивается Ньют.― И дело было не в ожидании. Ты же представляешь, какое положение в обществе занимает тот, кто владеет лекарством?       Томас не очень представляет, но все равно кивает. Ньют, удовлетворившись его реакцией, продолжает:       ― Нежелающих ждать было немало, и среди них находились те, кто за внеочередное лекарство готов был отвалить целое состояние. А к состоянию прилагалось и уважение, и влияние, и власть. Как считаешь, на чьей стороне были бы богатеи: на стороне неподкупного ПОРОКа, спасающего в первую очередь совсем спятивших, даже если они последние оборванцы, или на стороне того, кто способен по щелчку пальцев преподнести лекарство на блюдечке? Рэй не дурак: верно просчитал ситуацию и, забегая вперед, можно признать, что обзавелся благодаря этому неслабым авторитетом.       ― Как он только не побоялся грабить ПОРОК?― удивляется Томас.       ― А чего бояться? В одиночку, само собой, он туда не полез бы, но мы-то на что? Из подопытных превратились в солдат. Как я говорил: остальные появились позже, похоже, Рэй тоже вытащил их из каких-то передряг, потому что в благодарность за спасение большинство готово было ему пол языком мыть. Для некоторых ему пришлось пожертвовать малой толикой сыворотки, но он не прогадал, ведь впоследствии получил то, чего так хотел.       ― Вы таскали для него у ПОРОКа лекарство,― заканчивает за Ньюта фразу Томас, а тот бросает на него исподлобья угрюмый взгляд.       ― Поначалу никто из нас не знал никаких подробностей, сказано было взять кое-что у ПОРОКа, значит, надо было исполнять. Бежать ведь было некуда: в то время новый ПОРОК еще не взялся за безопасность, и зараженные вовсю сновали по городу. Когда получаешь второй шанс на жизнь, желания закончить ее в зубах шизов не возникает. Рэй не церемонился, колыбельные на ночь не пел, не жалел никого, но его логово было надежно. И за это он требовал плату: выполнять все его приказы. Понимаешь теперь, почему «хозяин»? Мы стали настоящими рабами: делали все, что ему было нужно, впоследствии отгрохали ту махину с забором, защищали его, постоянно обходили территорию – Рэй ведь вбил себе в голову, что на него открыта охота, − ну, и конечно, приносили лекарство. Кстати, получив его, Рэй не собирался тратить на нас даже крохотную каплю, а пичкал сывороткой. Нет, потом в будущем ему все же пришлось расщедриться,― уточняет Ньют, заметив, как хмурится Томас,― но лишь когда сыворотка перестала оказывать нужное воздействие. Долгое время это связывало по рукам и ногам: какой смысл бежать, если рано или поздно болезнь возьмет верх? Парням некуда было податься, да и незачем. А вот я хотел уйти. Когда мозги встали на место, когда я разобрался что к чему, то решил разыскать вас, да сдуру кому-то брякнул, что неплохо бы покинуть это рабство, хорошо еще, что не сболтнул чего лишнего. И без того получил эту штуковину в шею. Кто-то, видать, донес хозяину, что мне не слишком у него нравится, и он нашел к кому применить свои технические знания.       ― Мы долго гадали, что это такое,― встревает Томас.― Галли не сомневался, что это датчик слежения, и извел нас нытьем: считал, что с минуты на минуту за тобой головорезы пожалуют.       ― Могу представить,― усмехается Ньют.― Галли всегда был той еще занозой. Нет, это точно не чип слежения. Эта дрянь должна была напрочь убрать любые мысли о побеге из моей головы, заставить сосредоточиться на службе и со своей задачей отлично справлялась. Но почему-то вместе с этим меня все стало жутко раздражать, уж не знаю, было ли так задумано или это побочный эффект такой, но ничего позитивного в моей жизни не осталось. Даже тебе при встрече я наговорил тогда всякой ерунды...       ― Брось,― подбадривает Томас Ньюта.― Я был так ошарашен, что ни черта не услышал.       Иногда стоит сказать неправду. Он ведь прекрасно помнит холодный прием Ньюта, недобрую ухмылку и колючий взгляд, помнит каждое бьющее, будто хлыст, жгучее слово, но должен забыть. Как должен забыть и то, что произошло восемь лет назад. Тихая гавань – чудесное место, настоящий рай на земле, в котором не приживаются кошмары. Но беда в том, что воспоминания сидят в голове и неустанно следуют за тобой, куда бы ты ни пошел. Как жаль, что у памяти нет иммунитета, и она позволяет им пожирать себя.       ― Спасибо, Томми,― мягко произносит Ньют.― Но врать ты не умеешь. Тогда ты услышал все до последнего слова, но по какой-то причине все же вернулся. Вы все вернулись за мной вместо того, чтобы послать куда подальше. Правда, спасибо.       Томас чувствует, как поднимается в нем волна негодования. Он бы вернулся за Ньютом, даже если бы не увидел метку на его шее, даже если бы считал, что тот осознанно прогнал его ко всем чертям. Как Ньют не понимает, что Томас оставил бы его только в том случает, если бы умер сам? А сейчас он отдал бы многое, чтобы избавить Ньюта от груза его памяти, постоянно на протяжении этих лет пополнявшейся не лучшими воспоминаниями. Но пока та сама не решит, что пора избавиться от прошлого, никому неподвластно что-либо изменить. Остается только держаться рядом и терпеливо ждать, пока это произойдет.       ― Мне стоило немалых усилий спровадить тебя в тот день от хозяйских владений,― продолжает тем временем Ньют.― Сначала о лекарстве не было известно ничего. Потом пошел слух, что основой для него служит какая-то особая кровь. Я помнил, что говорила Тереза, и догадался, что, скорее всего, в деле замешан ты, но остальные-то не знали. Рэй тысячу раз пытался выследить вашу команду, но вы появлялись не по какому-то графику, а как попало, к тому же зачастую разным составом, и у него никак не получалось вас подловить. Знал бы ты, как он бесился, понимая, что вы откуда-то качаете волшебную кровь, а где именно эта скважина находится и как до нее добраться − неизвестно. Теперь представляешь, что ты натворил, когда заявился к нему на порог?― возмущается он.― Хорошо еще, что никто понятия не имел, как выглядит тот, кто им нужен, и приняли тебя за обычного недоумка. А то иначе не смогли бы поделить и разорвали бы на части, желая выслужиться перед хозяином. Они и без того насторожились, пристали с расспросами, и мне пришлось наплести какой-то чуши. Повезло, что поверили, ведь если бы это дошло до Рэя, он не дал бы себя так просто обмануть: выбил бы всю информацию без остатка. Ты, Томми, был для него настоящей мечтой,― усмехается Ньют.― Держу пари, он собственноручно сжег бы нас всех на костре, если бы за это ему пообещали ходячее лекарство. Настоящая удача, что нам удалось с такой легкостью выскочить из этой истории.       Томас обеспокоенно смотрит на Ньюта: а удалось ли выскочить-то?       ― Сюда он не притащится,― верно истолковав его взгляд, говорит Ньют.― Рэй хоть и стал важной шишкой, но так далеко ему не забраться. Мы же далеко, правильно?       ― На острове посреди океана.       ― Ну вот,― кивает Ньют.― Океан ему не по зубам. Он и за тобой-то не смог бы сюда прибыть, а ради меня и подавно даже пальцем не пошевелит.       ― Но он так заморочился с этим чипом,― возражает Томас.― Неужели отпустит тебя без боя?       ― Рэй не позволил бы мне уйти,― соглашается Ньют.― Но раз уж мне это удалось, он не станет из кожи вон лезть, чтобы меня вернуть. Даже если бы знал про эту вашу Тихую гавань − слишком затратно, слишком далеко, слишком сложно. Ради тебя он что-нибудь бы придумал, но ради меня – не станет напрягаться. И с чипом он вовсе не заморачивался, он не стоил ему ничего, не забывай: Рэй − техник, такие штуки на раз-два способен собрать. Так что здесь он не покажется,― повторяет Ньют и добавляет:― Не удивлюсь, если он вообще не заметил моего отсутствия. Хотя, в тот день, когда вы вытащили меня, я делал обход в компании Тэда, болтливого коротышки, как ты выразился, ― уточняет он,― а значит, уже через час все были в курсе, что Тэд потерял где-то напарника. Потерял, ну и черт с ним. Рэй не беспокоился о нас. Возьмем того же Джейка. Видел татуировку на его голове? Хотел скрыть шрам от своей прежней раны. С помощью какой-то иглы и жженой резины один наш умелец набил ему рисунок на пол черепа. Ну и орал же Рэй, когда Джейк свалился с температурой в сорок градусов. Но злился он вовсе не из-за сочувствия к нему, а из-за перспективы потерять единицу.       ― Похоже, пороковские выродки не умели относиться к людям по-человечески,― тихо произносит Томас.       Ньют вздыхает и, пожав плечами, отвечает:       ― Не все. Например, тот медик, который вначале помогал Рэю, был вроде не такой. По крайней мере, чувство жалости ему было знакомо.       ― Он ставил опыты на людях!― возмущается Томас.       ― По-моему, он в отличие от Рэя действительно хотел найти лекарство и, в первую очередь, не ради собственной наживы,― спорит Ньют.― Небось, из-за подобных разногласий он куда-то и пропал.       ― Так ему и надо, все равно он гад,― упрямо заявляет Томас, а Ньют, ничего не ответив, снова зевает.       ― Теперь твоя очередь, Томми,― нарушает он через минуту тишину.― Расскажи что-нибудь о вашей жизни.       Но Томас озадаченно молчит. После услышанной истории существование в Тихой гавани кажется ясным, светлым и безоблачным. Все жалобы на грусть на фоне рассказа о «хозяине» прозвучат словно издевка. Все проблемы померкнут и рассыплются в пыль, стоит только подумать о годах, проведенных Ньютом в заточении. Обитатели Тихой гавани, ступив на ее берег, стали независимы, вольны были жить и дышать полной грудью, навсегда избавившись от гнета ПОРОКа. И Томас имел неограниченную возможность жить и дышать, как и все, если бы воспоминания то и дело не загоняли его в рамки, не давая наслаждаться обретенной свободой. Томас не мог сказать, что все эти годы жизнь его была счастливой, вот только не считал он себя счастливым в окружении друзей и поддержки, а не в кольце серых стен. Что он сейчас может рассказать Ньюту?       ― Значит, Бренда и Фрайпан?― произносит вдруг тот.       ― Что?― растерянно переспрашивает Томас, не в силах заставить мысли перемахнуть через океан и перенестись с материка в Тихую гавань.       ― Бренда и Фрайпан,― повторяет Ньют.― Никогда бы не подумал. Не в обиду Фрайпану сказано, но мне всегда казалось, что Бренда отдает предпочтение кое-кому другому.       Он пристально смотрит на Томаса.       ― Минхо, что ли?― фыркает тот.― Да они уже через час совместной жизни укокошили бы друг друга.       Взгляд Ньюта прожигает насквозь.       ― Галли?― уже не так уверенно предполагает Томас.― Тоже мимо. Не так уж и тесно они общались.       Ньют отрицательно качает головой, и Томас окончательно сбивается с толку.       ― Арис? Если не он, то остается только Хорхе, а такое обсуждать я не готов.       Ньют смеется.       ― Точно, Арис, ты меня раскусил,― сдается он, и недоуменное лицо Томаса заставляет его закусить губу, сдерживая новую порцию смеха.       ― С чего вдруг Арис?― удивляется Томас.― Я бы уж скорее на Минхо подумал, чем на него.       С лица Ньюта не сходит улыбка, а глаза хитро прищуриваются.       ― Забудь,― машет он рукой.― И правда, глупость сморозил.       Но у Томаса почему-то появляется странное ощущение, что Ньют ему просто подыграл, а сам имел в виду кого-то совсем другого. И кого же, если он перебрал уже все возможные варианты?       ― Рассказывай дальше,― требует тем временем Ньют.       Решив разобраться с Арисом и прочими позже, Томас рассказывает. Рассказывает все, что приходит на ум. Как Бренду и Фрайпана вывел на чистую воду Минхо, застукав за свиданием на берегу. Как позже те поженились, то есть не просто стали жить вместе, а действительно узаконили отношения, если это можно было так назвать. Кто-то придумал проводить скромные свадебные церемонии и вести учет пар, решившихся скрепить свой союз. Как у друзей родилась дочь, первым словом которой было не «мама» или «папа», а какая-то неведомая «миха», и Минхо решил, что это не просто набор звуков, а не иначе как его имя в интерпретации ребенка, и страшно этим гордился. Рассказывает даже о случае с Галли, набредшим на поляну с черникой, вернее, с ягодами очень на нее похожими, и о том, как повезло не выплюнуть желудок всем, кому «посчастливилось» угоститься находкой.       Томас вспоминает и вспоминает, удивляясь, что эти, как он считал, серые и невеселые годы успели вместить в себя столько совершенно разных событий. Ньют ерзает, подыскивая удобное положение, а потом и вовсе укладывается на бок, подсунув руки под голову. А Томас говорит и говорит, слова сыплются, будто зерно из порванного мешка, что стоит на общей кухне.       Наконец, он замечает, что давненько не слышал привычного «угу» и замолкает, внимательно глядя на Ньюта. Тот лежит с закрытыми глазами и не подает признаков хотя бы минимальной активности. Томас прислушивается к его дыханию и успокаивается: Ньют мирно сопит, кажется, усталость все-таки его догнала. Тогда Томас бережно кладет на его прохладный лоб ладонь. Так, на всякий случай, ведь когда-то, пытаясь этим же способом определить температуру, он потерпел полнейшее фиаско: лоб простудившейся и от того дрожащей в ознобе Бренды показался ему еле теплым, а не раскаленным, как уверяли остальные.       Томас проводит рукой по непривычно коротким волосам Ньюта. Непослушная прядь непременно должна была упасть тому на лоб, и Томас убрал бы ее, прочертив при этом кончиками пальцев по коже. Он помнит, какой длинной была шевелюра Ньюта восемь лет назад, как ветер раздувал ее, создавая беспорядок на голове, как тот отточенным движением отбрасывал челку с глаз. Еще тогда Томас подмечал все эти мелочи, трепетно откладывал в памяти, но не придавал им значения. Или успешно прикидывался, что не придавал? Сейчас он ловит себя на мысли, что совершенно не помнит жесты и мимику Терезы. Поправляла ли та прическу? Каким становилось выражение ее лица, когда она сердилась? Украшала ли ее улыбка так, как украшала Ньюта? Нет ответа. Томас мог бы исписать мелочами Ньюта свиток длинной до материка, но оказался не в состоянии припомнить какую-нибудь деталь, принадлежащую Терезе. Более того, умей он рисовать, то даже лицо ее не смог бы изобразить. Память сама вытеснила то, что посчитала ненужным, чтобы освободить место волосам и улыбке Ньюта.       А теперь Ньют здесь. Вместе со всеми своими мелочами, ставшими для Томаса необычайно важными. Может, по отдельности они и не имели большого смысла, но, слившись воедино, создали в душе что-то теплое-теплое, что-то восхитительное, что-то, что именуется любовью.       Томас вытягивается на койке рядом с Ньютом. Места совсем мало, так мало, что он случайно касается своим носом кончика носа Ньюта.       ― Т-мми,― невнятно бормочет тот сквозь сон.       Губы Томаса разъезжаются в улыбке. Тело, напряженно выпрямленное в струну, начинает ныть, но он не помнит, когда последний раз ему было так же хорошо, как на этой неудобной узкой койке, и было ли вообще. Ньют сгибает руку, и острый локоть упирается Томасу в грудь, но тот терпит. Да, пришло время одиночеству убраться восвояси из этой хижины, ведь втроем им здесь явно будет тесно.       Томас блаженно прикрывает глаза. Можно чуть-чуть покемарить, главное, не пропустить момент, когда нагрянет Бренда с приглашением на обещанное рагу Фрайпана. А еще главнее, чтобы в хижину не вперся Минхо, ведь в таком случае подколок им с Ньютом не избежать.       Локоть Ньюта давит уже не так сильно, ноги, изогнутые под немыслимым углом, удается устроить на спинке койки, и Томасу приходится признать, что мириться с неудобством не так уж и трудно. Скорее, даже приятно, ведь эти неудобства невольно создает ему не кто-то чужой и посторонний, а родной Ньют. Тот Ньют, который однажды сказал, что где-то для них есть место и, наконец, спустя годы, его отыскал. Чудесное место, куда не достанут черные щупальца прошлого.       Добро пожаловать в Тихую гавань, Ньют, добро пожаловать домой.