XIII - Призрак из памяти
15 июля 2018 г., 19:57
Будто сотня иголок впивается в кожу от кончиков пальцев до колен, и Томас со стоном сгибает онемевшие ноги, подтягивая их к животу. Кажется, он отлежал все, что только можно, а нижним конечностям досталось больше всего: они совершенно задеревенели, проведя невесть сколько времени в одном положении. Зато теперь им стало комфортно. Зевнув, Томас вознамеривается продолжить давить подушку, как что-то заставляет его резко распахнуть глаза.
Пальцев всех жителей Тихой гавани не хватит, чтобы сосчитать число раз, когда Томас просыпался посреди ночи. Частенько его выбрасывал из сна очередной кошмар, иногда он пробуждался от удара о пол, на который периодически падал с кровати, а бывало просто ни с того ни с сего подрывался с постели и потом неугомонно вертелся с боку на бок в ожидании рассвета. Но никогда еще в списке причин не значилась сегодняшняя.
Плотная темнота подступает со всех сторон, не позволяя сориентироваться, и Томас усиленно моргает, стараясь поскорее обрести зрение. И когда это ночь успела подкрасться? Он ведь собирался вздремнуть от силы полчаса, когда за окном еще вовсю сияло солнце. Видимо, звать их на ужин заглядывал кто угодно, но только не Минхо: тот бы ни за что не закрыл молча дверь, увидев, что Томас и Ньют вплотную друг к другу спят на одной койке. Ньют!
Сегодня впервые Томас проснулся от удобства. Он-то привык спать в одиночку, привык вольготно раскидываться на лежанке, так что недавнее соседство с Ньютом прочувствовалось в полной мере и не замедлило отозваться покалыванием в ногах. Но потом Томасу стало удобно, когда удобно не должно было быть, а место рядом оказалось пустым.
Чувствуя, как его охватывает паника, Томас растерянно хлопает по одеялу, будто Ньют мог затаиться в складках, и облегченно выдыхает, заметив, наконец, знакомую фигуру у стола. Интересно, сколько еще он будет дергаться всякий раз, когда Ньюту потребуется исчезнуть из поля зрения? Не сможет же Томас до конца жизни таскаться за ним по пятам: любой устанет от такого пристального внимания, даже человек, обладающий завидным запасом терпения.
― Ты чего там делаешь?― бормочет Томас, мысленно пообещав себе поскорее сжиться с тем, что возвращение Ньюта случилось взаправду.
Тот поворачивается на голос и демонстрирует стакан в руке.
― Жарко что-то,― буркает Ньют.― Пришлось позаимствовать у тебя немного воды,― оправдывается он, подносит стакан к губам и жадно пьет.
Томас давно приобрел привычку оставлять на столе кувшин с водой. Толчком к этому послужил случай, когда он, поняв, что до утра может и не дожить, посреди ночи поперся на общую кухню шариться в поисках чего-нибудь, что смогло бы утолить нестерпимую жажду. Воду он отыскал быстро, но попутно случайно перевернул какую-то кастрюлю, которая, упав, кажется, загрохотала на всю Тихую гавань, перебудив половину жителей. Ну, может, и не половину, а всего лишь сотую часть, по крайней мере, Минхо − точно. Он вылез на шум с явным желанием накостылять нарушителю спокойствия по первое число. При виде Томаса его лицо смягчилось, но удержаться от возмущений Минхо все равно не смог. После этого маленького происшествия Томас начал делать запасы, но, как назло, пить по ночам больше не хотелось. Зато, в конце концов, его предусмотрительность оказалась полезной, как знал, что спустя восемь лет кому-то пригодится полный кувшин воды.
Осушив стакан, Ньют не двигается с места. Побарабанив пальцами по стеклу, он наполняет его заново и неспешно, явно нехотя, глотает содержимое. Когда его рука опять тянется к кувшину, Томаса озаряет догадка: Ньют скорее предпочтет лопнуть, чем в открытую снова улечься рядом.
Томас отворачивается лицом к стене и замирает, пытаясь дышать как можно более размеренно. Ньют шуршит, переминаясь с ноги на ногу, негромко звякает о столешницу стакан.
― Томми,― шепчет Ньют.
Старательно изображая спящего, Томас прислушивается к воцарившейся тишине. Ньют тоже, скорее всего, прислушивается, потому что не издает ни звука. Пауза затягивается, и Томас уже начинает волноваться, что чем-то себя выдал, как раздаются легкие шаги. Шаги замирают у койки, секунда − и предательски поскрипывают доски, когда Ньют осторожно устраивается за спиной Томаса. Немного повозившись, он затихает.
Ньют давно спит (иначе, как еще объяснить, что, привалившись ближе и тем самым сократив пространство между ними до минимума, лбом он утыкается в плечо Томаса), а Томас на протяжении всего этого времени буравит стену взглядом, боясь лишний раз пошевелиться. Ему-то спать совершенно не хочется: кажется, что выспался уже на несколько ночей вперед. Томас улыбается холодной стене, когда неожиданно в уме всплывает замечание Ньюта: «Врать ты не умеешь». А ведь ему все-таки удалось того обхитрить, а если и не удалось, то какая к черту разница? Все равно же вышло, как он того хотел, пусть даже голова Ньюта периодически ощутимо бодает его плечо, а костлявое колено врезается куда-то в середину бедра. Кто бы мог подумать, что спокойный, сдержанный и совершенно несуетливый днем Ньют во сне ерзает как на иголках.
Томас аккуратно поворачивается, укладываясь на спину. Рука Ньюта незамедлительно вытягивается и бухается ему на грудь. Тогда собственный локоть Томас прижимает к телу, чтобы ненароком не ткнуть им в Ньюта. Такими темпами в одну из ночей они, чего доброго, покалечат друг друга. Но Томасу грех жаловаться: гораздо приятнее до рассвета терпеть случайные пинки своего неугомонного соседа, чем валяться на койке в гордом одиночестве, как раньше. Он и не жалуется – осмелев, накрывает руку Ньюта своей ладонью и, бережно поглаживая, раздумывает: а существует ли какой-нибудь способ расширить спальное место, не привлекая при этом лишнее внимание, особенно внимание вездесущего Минхо с языком без костей? И что на это скажет Ньют? До сих пор им удавалось избегать разговора о будущем, но ведь не выйдет же постоянно его откладывать. Да и настоящее неплохо бы прояснить, вдруг он, Томас, навыдумывал себе того, чего нет.
Обдавая плечо Томаса теплым дыханием, ничего неподозревающее об этих мыслях «настоящее» тихонько сопит под боком. Нет, с этим все ясно: не выдумал же он того, кто лежит к нему вплотную, не собственную же руку он держит в своей. Повернув голову, Томас разглядывает Ньюта, который во сне, растеряв всю свою сосредоточенность и деловитость, выглядит совершенно беззащитным, а морщинка на переносице придает ему особое очарование, делая лицо каким-то по-детски обиженным.
А Ньют ведь чертовски привлекательный. Радуясь, что выражение «засмотреть до дыр» − это всего лишь выражение, Томас продолжает ощупывать того жадным взглядом. Правильные черты, без изъянов, стоит признать − самые идеальные, что он когда-либо видел. Ньют безумно красивый, просто необыкновенный. И как только Томас раньше этого не замечал? Ага, не замечал, как же. Он сразу выделил Ньюта из толпы тогда еще незнакомых глэйдеров. Поначалу удивлялся: с чего вдруг этот тощий светловолосый паренек не видится ему таким чужим, как остальные; а позже восхищался: как это в нем ухитряются сочетаться чуткость и хладнокровие, сила и мудрость. Ньют и тогда казался Томасу особенным, но он не понимал насколько, потому что смотрел на того только с одной стороны, не обращая внимания на вторую. К тому же Тереза... Нет, не нужно о ней. Казавшаяся раньше центральным кусочком пазла сейчас Тереза не подходит к уже собранной целостной картинке: ни в центр, ни с краю.
Теперь всё и все на своих местах, теперь всё правильно. Томас прислоняется виском к голове Ньюта. Кажется, он немного отвлекся от насущных размышлений о будущем, но ничего, до утра ведь полно времени, чтобы подумать обо всем на свете, а спать почти не хочется.
***
Погода пребывает в отличном расположении духа и радует своим теплом. Томас сидит на пристани и считает волны, набегающие на погруженные в воду ноги, когда чьи-то ладони мягко ложатся ему на плечи, а над ухом раздается голос. Голос, который показался бы незнакомым, если бы не произнес: ― Привет, Том. После такого обращения не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто сейчас опустится рядом на сыроватые доски. Она одна называла его Томом, и в глубине души он был рад, что это дурацкое имя навсегда потерялось в прошлом. Тереза унесла его с собой, и Томас совершенно не ожидал когда-нибудь снова услышать это нелепое «Том», но почему-то услышал. Он переводит осторожный взгляд на Терезу, смотрит внимательно, но никак не может ухватиться за детали, будто картинка ежесекундно обновляется, не позволяя уловить изображение и сохранить его. Томас видит только голубые-голубые глаза. Да, если бы он взялся рисовать портрет Терезы, то два синих пятна были бы единственным, что он сумел бы подарить бумаге. Как бы он ни старался, как бы ни силился вспомнить, но лицо Терезы каждый раз упорно не желало проявляться в его сознании. Зато эти глаза он не забыл. Не забыл, как они, такие честные и восторженные, сияли: «ПОРОК − это хорошо, Том». Как упрямо и непоколебимо убеждали: «Я сделала то, что посчитала правильным, и сделала бы это снова». ― Тереза,― медленно, чуть ли не по слогам, произносит Томас, будто впервые. За прошедшие годы ему действительно удалось от нее отвыкнуть. Облик Ньюта все это время обитал рядом, настолько близко, что ближе некуда: все его детали без исключения жили в самом Томасе. Память ревностно хранила их и скорее позволила бы Томасу забыть себя самого, нежели Ньюта. А вот о Терезе память позаботиться не захотела. Томас не сумел отпустить Ньюта, но отпустил Терезу. Лишившись Ньюта, он не мог позволить себе лишиться еще и воспоминаний: Ньют казался живым, пока, притупляя боль теплом, жил в сознании Томаса. В воспоминаниях же о Терезе тепла не было − была лишь тяжесть, впитавшая в себя предательство, вереницу смертей и настойчивое «ПОРОК − это хорошо». Томас не был полностью уверен: простил ли он Терезу, но позже решил, что простил. Она искренне пыталась исправить то, что натворили другие. Но сейчас ее туманный образ всколыхнул старые обиды. Оказывается, убежать от прошлого не так-то и легко, даже если хорошенько себя убедить в том, что оно давно осталось далеко позади. ― Как ты поживаешь?― интересуется тем временем Тереза, касаясь запястья Томаса. Тот отдергивает руку и сцепляет пальцы в замок. Пусть не ждет, что он станет распахивать перед ней душу, в которой надежно спрятано самое сокровенное. И что она хочет услышать? Терезу же всегда волновало абстрактное всеобщее благо гораздо сильнее, чем переживания и чувства отдельных людей. ― Мир меняется,― подумав, отвечает Томас.― Того ПОРОКа больше нет, нет экспериментов, лабиринта, и заразы скоро не будет. Жизнь продолжается, твоя мечта сбылась: тебе удалось спасти человечество. Ему кажется, что это именно то, что она хотела узнать, но Тереза отрицательно качает головой. ― Нет, Том,― мягко произносит она.― Я спрашиваю, как дела у тебя? Лучше бы она задавала такие вопросы много лет назад, когда он одного за другим терял своих друзей, хотя, в том, что ПОРОК − это ни разу не хорошо, убедить Терезу не удалось даже этим потерям. ― У меня все в порядке,― буркает Томас. Нет нужды ударяться в подробности. Теперь все действительно в полном порядке, ведь все самое важное для него в этом мире сейчас рядом. То есть должно быть рядом, но почему-то где-то бродит. В поле зрения попадает только океан и пустынный песчаный берег, а в сердце закрадывается тревога. ― Извини, Тереза, но мне нужно найти Ньюта. Опершись рукой о доски, Томас решительно поднимается в полный рост. Не шелохнувшись, Тереза, как изваяние, молча сидит на краю пристани, и лишь ветер колышет ее волосы. Томас по-прежнему не видит лица, но ощущает исходящие от Терезы волны печали, − он выбрал не ее. Когда-то Тереза помогла Томасу спастись, а он смог отпустить ее, отплатив неблагодарностью. Ему было совестно, но он ничего не мог с собой поделать: в свое время потеря Ньюта захватила его целиком, выжала все эмоции и затопила с ног до головы, не оставив места прочим переживаниям. А ведь именно Тереза подарила этому миру долгожданное избавление, это благодаря ей появилась возможность не лукавя сказать: «У меня все хорошо». Разгадка всегда была у ПОРОКа под носом, и можно было избежать бессмысленных потерь: Бена не пришлось бы отправлять на верную гибель в ночной лабиринт; был бы жив Алби; Чак не знал бы, что такое смерть, и радовался чему-нибудь, чему положено радоваться ребенку, а не тому, что новичок и салага больше не он, − не погибли бы десятки ребят, которым, казалось бы, еще жить и жить. Галли не стал бы невольным убийцей, у Ньюта не было бы хромоты и широкого шрама на груди, никому не нужно было бы таскать за плечами тяжелый багаж с черными воспоминаниями. Тереза до последнего верила ПОРОКу, до последнего оставалась в глазах многих предательницей, но оказалась единственной, кому удалось исправить чужую ошибку и достичь цели. Тереза спасла Томаса дважды: когда тащила его к бергу там, на крыше, и когда догадалась, как победить вспышку, тем самым вернув ему Ньюта, пусть даже спустя столько лет. Сегодня Томасу выпал шанс встретиться с той, которую он не видел уже давным-давно, которой когда-то готов был простить все проступки, к которой раньше тянуло, словно магнитом. Но дело в том, что магнит работал неправильно. И гадкое чувство вины иногда нет-нет да и поднимало голову после того, как Томас это осознал. Наверное, Тереза все-таки любила его, а он считал единственно верным решением любить ее в ответ. Но, как позже понял, решение было ошибочным, и сейчас убедился в этом окончательно. ― Прости меня, Тереза, прости, если сможешь! Он выбрал не ее. Себя не обманешь: он выбирал, выбирает и будет выбирать Ньюта. При любых обстоятельствах и до последнего вздоха. Не дожидаясь от Терезы ответа, Томас, не оглядываясь, быстрым шагом спешит с пристани прочь. Срывается на бег, босые ноги тонут в вязком мокром песке, но Томас что есть мочи мчится по берегу, окрыленный свободой. Он уверен: Тереза простила, Тереза поняла. В конце концов, она всегда желала ему добра. ― Ньют!― громко зовет Томас, ни на йоту не замедляя бег. Он не знает, что именно скажет Ньюту, что сделает, когда его отыщет, но чувствует, что отыскать обязан. Главное, бежать быстрее. Вдруг земля уходит из-под ног и, врезавшись во что-то лбом, Томас понимает: нет никакой пристани, то есть она, конечно, существует, но он никак не мог сидеть на ней с Терезой − Тереза погибла, и никогда не бывала в Тихой гавани. Неудивительно, что у него так и не вышло разглядеть ее лицо: то, что ушло из памяти, не вернется даже во сне. Встреча с Терезой, невероятно похожая на реальность, оказалась лишь сном, зато вот падение произошло взаправду: увлекшись ненастоящим бегом, Томас слишком резко дернулся и свалился на пол, стукнувшись о него головой. Приняв сидячее положение и оглядев хижину, он недовольно поджимает губы: Ньют снова куда-то делся. Наспех собравшись, Томас вылетает наружу. Он, конечно, обещал перестать следить за перемещениями Ньюта, словно одержимый, но разок нарушить данное себе же слово вполне можно. Издалека заметив светлую макушку, Томас облегченно выдыхает и даже подумывает повернуть обратно, чтобы перевести дух и прийти спокойным шагом, но глазастый Минхо уже увидел его: вон, что-то вопит, размахивая руками. Друзья завтракают, причем уже заканчивают: перед ними стоят пустые тарелки, и только Ньют, судя по всему присоединившийся последним, ковыряется вилкой в своей. С каждым шагом приближаясь, Томас слышит, как, набрав полный рот чая, Минхо запрокидывает голову и булькает им в горле, издавая мерзкие звуки, и как Ньют с усердием скребет по практически пустой тарелке. Быстро глянув на Томаса, он опускает глаза, возвращаясь к прерванному делу. ― Хватит насиловать мои уши,― бухтит Минхо, чье бульканье звучало ненамного лучше скрежета вилки. Проворчав что-то в ответ, Ньют берется за чай, упрямо избегая взглядов, усевшегося напротив Томаса. Утром Ньют сбежал от него, но долго бегать ему все равно не удастся. Ведь будущее − это не лабиринт, чье главное правило, призывающее бежать, будто от этого зависит твоя жизнь, давно пора забыть.
