Вечность под названием жизнь

      Томас апатично плавится под палящим солнцем. Пока они с Ньютом ходили по Тихой гавани, жара практически не ощущалась, зато теперь, когда они устроились передохнуть, решила, похоже, отыграться. Нелишним было бы переместиться сейчас в тень, но тело наотрез отказывается подчиняться и совершать какие-либо действия.       Даже когда рядом, перекрывая солнечные лучи, появляется Уильям, Томас, не поворачивая головы, лишь лениво скашивает в его сторону глаза.       ― Вот ты где, наш воскресший,― скрестив руки на груди, ворчит тот.― Мне тут доложили, что ты вовсю снуешь по острову. Ну, и как успехи? Неужели силенок хватает?       Насупившись, Ньют с недоумением взирает на Уильяма.       ― Медик,― шепотом оповещает его Томас.       ― Нужно было сперва меня проинформировать, неужели сами не догадались?― продолжает тем временем Уильям и неожиданно обращается к Томасу:― Если твой дружок вдруг скопытится, ко мне с визгами не прибегай − я ответственности не несу. Сказано ведь было: пока не вставать и уж тем более не выписывать круги по окрестностям!       Вот что за несправедливые упреки! Можно подумать, он, Томас, не пытался удержать Ньюта от беготни по Тихой гавани. Уильяму-то невдомек, что если тот что-то вобьет себе в голову, его никто и ничто не остановит. Не привязывать же было Ньюта к койке, хотя, даже в таком случае благодаря своему невероятному упрямству тот нашел бы способ освободиться от пут.       ― Да все со мной в порядке,― в очередной раз раздраженно произносит Ньют.― И скопычиваться я не собираюсь.       ― Даже голова не болит?― интересуется Уильям.       ― Нет,― буркает Ньют.― Чувствую себя замечательно и очень бы хотел, наконец, закрыть данную тему. А еще, нельзя ли это убрать?― поморщившись, он потирает шею.― Жарко с повязкой этой, и кожа зудит под ней, зараза.       Хмыкнув, Уильям оценивающе его оглядывает и, подумав, кивает:       ― Ладно, идем. Признаться, не ожидал, что ты так скоро очухаешься. Если ты таскаешься по округе не на последнем издыхании, то я очень удивлен.       Ничего не ответив, а лишь недовольно нахмурившись, Ньют, подгоняемый желанием избавиться от ненавистных бинтов на шее, живо вскакивает с места, и Томасу приходится спешно следовать за ним.       ― Ты – внутрь,― распоряжается Уильям у двери хижины,― а ты,― тычет он пальцем в Томаса,― стой здесь.       От нечего делать, Томас нетерпеливо мотается из стороны в сторону, пока на очередном повороте не врезается в Минхо, который не иначе как вырос из-под земли.       ― Где Ньюта потерял?― любопытствует тот.― То вы ходите, будто приклеенные друг к другу, а теперь ты в одиночку топчешься. Да еще где: перед хибарой этого кланкорожего Уильяма!       ― Как раз Ньюта я и жду,― поясняет Томас.       ― Он у этого?― машет Минхо в сторону хижины.― На твоем месте не оставлял бы я их наедине.       Секунду помолчав, он добавляет:       ― Не нравится мне этот доморощенный докторишка.       Это давно ни для кого не секрет. Безосновательная неприязнь Минхо к Уильяму не раз доходила до абсурда и выливалась в стычки между этими двумя. Томас же никаких претензий к Уильяму не имел, а теперь и подавно, ведь, возможно, хорошее самочувствие Ньюта − как раз заслуга, как выразился Минхо, «доморощенного докторишки».       ― Выкуривай Ньюта из хижины этого придурка и продолжай таскаться за ним хвостом,― дает наставления Минхо.― Зная нашего неугомонного, могу точно сказать: пока он не изучит каждый миллиметр нашего острова − не уймется. Так что следи внимательно, чтобы он никуда не влез. Уверен: вы оба не будете против совместного времяпрепровождения.       Ну вот опять! С каждым разом намеки Минхо становятся все более явными и прямыми. Может, пока рядом нет Ньюта и остальных, стоит поговорить с ним начистоту? Выяснить, действительно ли он все понял или Томас уже вконец помешался, замечая каждый раз в безобидных фразах подтекст. И вообще, пора уже взять волю в кулак и положить конец всем недомолвкам. Сколько можно тратить впустую драгоценное время?       Оставив Томаса терзаться сомнениями, Минхо салютует ему и, бросив напоследок что-то вроде «не скучайте», насвистывая, уходит по своим делам. Глядя на его удаляющуюся спину, Томас проклинает собственное малодушие. Ну же, вряд ли в ближайшее время выдастся такой же удачный момент. Вдруг вмешательство Минхо поможет им с Ньютом поскорее во всем разобраться. Поговорить − что может быть проще?       ― Минхо!― Томас с удивлением слышит собственный голос: что ж, он все-таки это сделал.       ― Чего?― поворачивается тот на зов.       Набрав в легкие побольше воздуха, Томас открывает рот и...       ― Фрайпан уже вернулся?       Всё: заготовленная на скорую руку речь испаряется из головы, и попытка разделаться с недопониманием проваливается с треском. Нерешительность одерживает неоспоримую победу, откладывая разговор на неопределенный срок.       ― Вернулся,― отвечает Минхо.― Передать ему что-то?       ― Нет-нет, я сам.       Пожав плечами, Минхо продолжает путь, а Томас костерит себя на все лады: он упустил прекрасную возможность. Догонять Минхо глупо, тем более, что уже открывается дверь хижины, выпуская наружу Ньюта и Уильяма. Томас безрадостно отмечает, что, видимо, те нашли общий язык, а Уильям-то − подумать только – оказывается, умеет улыбаться.       На шее Ньюта теперь красуется красная, еще не зажившая полоса, но он выглядит страшно довольным. Долгожданное избавление от бинтов, кажется, открыло ему второе дыхание.       ― Продолжим, пожалуй,― бодро заявляет он.― Ты мне еще не все показал, мы точно не были во-о-н там.       С небывалой прытью Ньют устремляется вперед, явно взяв курс на что-то конкретное.       ― Что это такое?― прищуривается он, силясь рассмотреть объект в дали.       Томас как мог откладывал этот момент, но ничего не поделаешь: поминальный камень, к которому сейчас мчится Ньют, невозможно утаить. Навеки хранящий память о погибших, он ценен для каждого, кому довелось пройти через мытарства ПОРОКа и оказаться в Тихой гавани. И для Ньюта, едва не отдавшего жизнь ради общей счастливой мечты, он станет значимым тоже. Томас первым делом привел бы его сюда, если бы не...       ― Чак,― нахмурившись, читает Ньют.― Алби.       ― Чтобы помнить,― тихо говорит Томас.― Конечно, мы никогда никого из них забудем, но должны были это сделать.       Взгляд Ньюта продолжает скользить по испещренной именами поверхности камня, пока не останавливается на одном из них. Да, Томас первым делом привел бы Ньюта сюда, если бы не четыре буквы, что когда-то отпечатались не только на камне, но и на сердце. Словно завороженный, Ньют, не моргая, пристально глядит на собственное имя, как не единожды глядел Томас, по часу пялясь на выбитые им же буквы родного имени, всякий раз, когда «навещал» Ньюта.       ― В тот день шел жуткий ливень,― делает шаг к нему Томас.― Хлынул неожиданно, как только мы с Минхо приблизились к камню. Будто сама природа хотела помешать нам, но отступать уже было поздно, и вот...       Тогда Томас и Минхо вымокли насквозь, будто прямо в одежде искупались в океане. Дождь умело маскировал бегущие по щекам слезы, но Минхо все равно постоянно тер глаза, мимоходом жалуясь, что чертов ливень мешает ему видеть. Дело было вовсе не в ливне: Минхо злился, что не сумел побороть эмоции и позволил себе прилюдно проявить свою скорбь, даже если ее свидетелем выступал один лишь Томас. Пока Минхо пыльными и грязными руками размазывал воду по лицу, Томас даже не пытался прятать печаль. С очередным ударом, с каждым новым штрихом, образующим букву, пустота с нарастающей жадностью пожирала его изнутри, а мысль, что Ньюта больше нет, все прочнее и прочнее укоренялась в мозгу.       Оглядев вымученный результат, крепившийся до этого изо всех сил Минхо не выдержал: он сокрушенно склонил голову к камню, уткнувшись лбом в его поверхность, а после бросил на Томаса полный боли взгляд покрасневших глаз. Они ничего не стали говорить: ни «смерть всегда забирает лучших», ни «он был достоин оказаться здесь с нами», ни «мы будем скучать». Все было ясно без лишних слов.       Дождь не думал униматься, пока они брели обратно. Мокрые волосы, казалось, намертво прилипли ко лбу, и Минхо заявил Томасу, что более кретинской прически еще не видел. Томас мог бы ответить, что у того у самого не лучше, и вообще, что он выглядит так, словно минуту назад добывал уголь, но не стал этого делать. Это Минхо нуждался в колкостях, это он, зная, что на него не обижаются, привык заслонять ими тоску, чтобы не казаться размазней.       ― Спорим, Минхо сказал, что вышло криво,― усмехается сейчас Ньют.       Нет, тогда он всего-то придрался к одной из букв, но это уже неважно. Важно, что ни одной из них не должно быть на этом камне, что Томас с Минхо, сами того не ведая, совершили чудовищную ошибку, похоронив Ньюта.       ― Мы уберем это, зачеркнем, вымараем,― горячо обещает Томас.       Должно быть, жутко каждый раз видеть собственное имя среди имен тех, кого давно уже нет в живых, и невольно вспоминать прежний кошмар.       ― Не надо, Томми,― словно успокаивая, кладет ему на плечо руку Ньют.― Что было, то было. Пусть остается, в конце концов, пусть служит символом чего-то нового,― посмотрев на Томаса, он продолжает:― Например, новой жизни. Я бы хотел навсегда оставить прошлое здесь.       Ньют проводит рукой по поверхности камня. Когда ладонь доходит до имени, что располагается чуть выше, на его лицо набегает тень. Томас сглатывает ком в горле: Тереза снова пытается встать между ними.       ― Твоя работа,― Ньют не спрашивает, а уверенно заявляет, и ответное молчание Томаса подтверждает сказанное лучше, чем любые слова.― Понятное дело,― кивает Ньют,― она была дорога тебе.       ― Нет!― слишком резко и слишком опрометчиво вырывается у Томаса.       Ньют с осуждением смотрит на него:       ― Не ври мне, Томми. Это очевидно.       Произнесенная спокойным, ровным тоном фраза, ничего общего с тем яростным «не лги мне, не смей мне лгать!» не имеющая, едва не вынуждает Томаса испуганно отшатнуться. Когда-то у сдержанного Ньюта сорвало резьбу: одна лишь мысль, что спасение Минхо было затеяно ради встречи с Терезой, заставила того, кто слыл самым уравновешенным в их команде, впечатать Томаса затылком в стену. И поделом.       В тот день он узнал о болезни Ньюта, списал этот всплеск гнева на проявление вспышки. Но ведь дыма без огня не бывает. Тогда Ньют, ведомый заразой в его организме, выпустил на волю истинные чувства, вывернул из души то, что по-настоящему его мучило. Тогда он не сомневался в подлинности любви между Томасом и Терезой, и даже после всего произошедшего продолжал в нее верить. Но теперь, когда все стало на свои места, Ньют должен знать правду.       ― Ладно,― сдается Томас.― Когда-то Тереза действительно была мне дорога, я думал, что так будет правильно.       Ньют тоже был дорог Томасу. Ньют был ему другом, а в друзей влюбляться не принято, особенно, в тех, чьей дружбой ты бесконечно дорожишь, особенно в тех, кто одного пола с тобой. Не таким уж слепым пнем был Томас, он давно о себе все понял, но предпочел трусливо спрятать голову в песок, не стал вытаскивать правду из глубин сознания. Томас с облегчением ухватился за Терезу, убедив себя в верности выбора, что казался здравым и правильным. Но что такое правильность? Кому, как не ему самому, решать, что в его жизни правильно, а что нет?       ― Возможно,― продолжает Томас,― в какой-то момент я решил, что испытываю к ней некоторые чувства. Но это было неправильно, казалось правильным, но правильным не было, понимаешь? Я жутко запутался.       Усмехнувшись, Ньют склоняет голову чуть набок:       ― Я вижу.       ― Нет, не сейчас запутался, а тогда. Я любил не Терезу, слышишь, Ньют? Тереза осталась только здесь,― Томас проводит пальцем по букве «Т» на камне и, помедлив, на выдохе произносит:― А ты всегда был у меня вот тут, в голове, то есть во всех моих мыслях. Я очень скучал,― глухо говорит Томас, уткнувшись Ньюту в плечо, и слышит в ответ тихое «я тоже, Томми».       Обняв Ньюта, Томас ловит себя на мысли, что сегодня впервые рядом с поминальным камнем он почувствовал не щемящую тоску, не скребущуюся в сердце боль, а ощутил, что все теперь в порядке, что, наконец-то, все правильно. Даже несмотря на то, что имя Ньюта так и осталось высеченным на холодной мертвой поверхности.

***

      То и дело спотыкаясь о корни деревьев, Томас ругает себя за то, что он сдуру потащил Ньюта к ручью не по давно проложенной ровной тропе, а по корявой узкой дорожке, решив, что так путь будет короче. Чертыхнувшись, он вовремя хватается за ветку, чтобы не завалиться в ближайшие кусты, когда тропинка резко идет под уклон.       ― Я хотел увидеть ручей, а не сломать шею,― заявляет Ньют, осторожно спускаясь следом.       Он стряхивает с полы Томасовой рубашки невесть как прицепившийся на нее репей, делает пару шагов и вдруг останавливается как вкопанный.       ― Слышишь?       Откуда-то сбоку доносится шорох, на который Томас даже не подумал бы обратить внимание, но Ньют заметно напрягается. Замерев, он продолжает настороженно прислушиваться к звуку, словно готовясь защищаться от нападения незримого врага. Тут, секунду пошелестев травой, на тропинку выбирается заяц и в два прыжка скрывается из вида. Ньют провожает его взглядом и, бормотнув себе под нос «дурацкий заяц», дергает Томаса за рукав, призывая идти дальше. А тот в свою очередь делает вывод, что Ньюту еще привыкать и привыкать к воцарившемуся спокойствию в его новой мирной жизни.       Томас ведет Ньюта вверх по течению. Он давным-давно присмотрел на берегу удобное местечко и не раз приходил туда побыть немного в одиночестве, когда становилось совсем невмоготу. Журчание и плеск воды убаюкивали, ласково шептали что-то неразборчивое, не позволяя грусти снедать Томаса. Несмотря на то, что он приходил сюда не в лучшие периоды жизни, Томас все равно горячо любил свое тайное убежище, а теперь щедро решил поделиться им с Ньютом.       С наслаждением плюхнувшись на траву, Томас потирает уставшие от ходьбы ноги, а Ньют тем временем, сняв рубашку, повязывает ее вокруг пояса, оставшись в майке. Кожа на его плечах совсем светлая, а вот участки рук чуть ниже локтя, не спрятанные ранее в рукавах, успели слегка загореть и выглядят немного темнее. «Как в Глэйде»,― позаимствовав любимое сравнение Ньюта, думает Томас, пока тот, зачерпнув из ручья воды, с видимым удовольствием умывает лицо.       Ньют часто рассекал по Глэйду в похожей майке, только вот загар у него был тогда более равномерным. Когда-то давно Томас с удивлением поймал себя на том, что, не моргая, уже добрых пять минут таращится на Ньюта, подвязывающего виноград. Тогда Томасу удалось договориться с самим собой и прийти к выводу, что его просто дико увлекло наблюдение за процессом садоводства. Он действительно в это поверил. Зато сейчас точно знает, чем, вернее кем, был вызван тот интерес.       ― Я так рад, что ты со мной.       Слова сами собой слетают с губ. К удивлению Томаса, произнести их было не так уж и сложно.       ― И рад, что был со мной с самого лабиринта.       Эта фраза дается еще легче, ведь всегда самое трудное − это начать.       Склонившийся над водой Ньют поворачивает голову в сторону Томаса, а потом выпрямляется, подходит к нему и садится рядом. Совсем близко.       ― Спасибо, что вытащил,― помолчав, говорит он,― сначала нас всех, а потом меня.       Подняв с земли желтоватый лист, Ньют крутит его в руке, о чем-то размышляя. Томас терпеливо ждет, ведь что-то подсказывает ему не мешать мыслям Ньюта. Наконец, отбросив изрядно помявшийся лист, тот произносит:       ― Я давно кое-что понял, разобрался, наверное, и решил, что за тобой,― Ньют как-то странно выделяет это «за тобой»,― пойду куда угодно. И я пошел. Понимаешь?       Томас это знает: Ньют писал данные слова в своей прощальной записке, точь-в-точь, один в один. Но, глядя, как вслед за листом тот теперь нервно выщипывает травинку за травинкой, старательно пытается сообразить, почему Ньют сейчас повторяет их снова. Что он сказал в начале фразы? Кое-что понял и разобрался? А Томас когда-то ведь тоже понял, тоже разобрался, и не сойти им с этого места, если Ньют не подразумевал под этим своим «пойду за тобой куда угодно» нечто гораздо более глубокое. Сердце начинает учащенно биться, и Томас готов спорить, что не ошибается в своих догадках: он действительно услышал сейчас от недосягаемого, никого близко к себе не подпускающего Ньюта осторожное признание.       ― Я тоже,― тихо отвечает Томас.       И, черт возьми, Ньют улыбается! Он кусает губу, но это действие не в состоянии скрыть смущенную улыбку.       ― Тоже пошел бы за собой?― ехидно интересуется он.― Знаешь, Томми, это очень нескромно.       Пора выдохнуть. Они оба поняли друг друга. Томас подвигает свою руку к руке Ньюта, касаясь ее тыльной стороной кисти, и чувствует, как пальцы Ньюта несмело дотрагиваются в ответ.       ― И сейчас я продолжаю идти,― бормочет тот себе под нос.       А Томас мысленно обещает: он сделает все возможное, чтобы Ньют никогда не останавливался.