XVI - Солнце на ресницах
5 сентября 2018 г., 22:53
Сперва они сидели у ручья. Сидели долго, смущенно глядя на что угодно, но только не друг на друга, и Томас никак не мог заставить себя убрать руку от руки Ньюта. Выбрав, как ему показалось, удобное положение, он замер, боясь пошевелиться. В скором времени выяснилось, что положение не такое уж удобное и руку следовало бы разместить иначе, но Томас стойко терпел, опасаясь нарушить волшебство момента: Ньют наконец-то открылся ему, сделал шаг навстречу, и нельзя было спугнуть эту долгожданную решимость.
Увидев их, Минхо наверняка снова завел бы про клей, но кто ж виноват, что судьба приняла решение «приклеить» Томаса именно к Ньюту. И пусть Минхо острит сколько влезет: Ньюта Томас ни за что не отпустит.
Не расцепляя рук, тот первым бухается на спину, помяв траву, а Томас, следуя его примеру, тут же ложится рядом. Не видя теперь лица Ньюта, он даже позволяет себе крепче сжать пальцы, а Ньют гораздо смелее, чем прежде, обхватывает его ладонь. Стоило только уставиться на небо над головой, вместо того, чтобы краснеть, не зная, куда спрятать взгляд, как действия стали увереннее, а неловкость куда-то испарилась.
Изредка нарушаемая голосами птиц и плеском воды их окутывает тишина. К ручью не долетает гвалт, исходящий от толпы, населяющей Тихую гавань. Ветви деревьев кое-где сплетаются высоко наверху, будто своды огромного зеленого шатра, ограждающего их от незваных гостей. Томас не зря полюбил это место: оно ни разу его не подводило, всегда готово было предоставить уединение, когда он в нем нуждался. Позволяло поразмыслить или же, наоборот, бездумно посидеть на берегу, заряжаясь покоем. Томас словно попадал в другое измерение, сбегая сюда от шумной суетливой жизни, бурлящей в Тихой гавани.
Сейчас ему слышно, как тихо-тихо дышит рядом Ньют, даже прислушиваться не надо. Сегодня этот маленький мирок подарил свою безмятежность им двоим, дал возможность перебороть нерешительность и приблизиться друг к другу еще на несколько шагов. И, как сказал Ньют, надо продолжать идти.
Приподнявшись на локте и затолкав робость куда подальше, Томас заставляет себя в упор посмотреть на Ньюта. Тот смешно щурится, когда лучики солнца, проникая сквозь неплотную теневую завесу, попадают на лицо. Будто пытаясь их прогнать, трет уголок глаза, но они упорно возвращаются обратно, прыгая на ресницы. Свет тянется к свету, Ньют и сам словно соткан из солнца. Рядом с ним уютно и тепло, рядом с ним хорошо. Хорошо, как ни с кем другим.
Как никогда хорошо.
― Иногда мне кажется, что все это только сон,― внезапно признается Томас, нарушая тишину,― что я открою вдруг глаза, а все по-прежнему: болит бок, потому что снова расползся шов, холодно, потому что куртка, служащая одеялом, ни черта не греет, а вместо стен хижины меня окружает развешанное тряпье, которое совсем не защищает от ветра. Минхо молча кивнет, Бренда наперегонки с Фрайпаном фальшиво бодро примется потчевать завтраком, от Галли останется только голос, орущий где-то вдалеке и требующий от плотников не филонить. А я буду сидеть и думать, что лучше навсегда остаться во сне или в крайнем случае удавиться, чем продолжать жить в такой реальности.
Услышав это, Ньют бросает на Томаса полный недоумения взгляд.
― На тебя это совсем не похоже,― возражает он.― Если бы не твоя целеустремленность, мы бы никогда не вылезли из Глэйда. Да в тебе уверенности больше, чем в нас всех вместе взятых! Разве ты умеешь пасовать?
Еще как умеет. Ключевое слово − целеустремленность. Устремляться к цели – звучит так просто. Стиснув зубы, терпеливо преодолевать трудности и настойчиво огибать препятствия, когда перед тобой маячит четкий ориентир, когда ты представляешь, что именно должен сделать, по силам многим. Томас привык считать, что целеустремленность не показатель уверенности, а всего лишь движение. Мотылек тоже всегда летит на свет. Но когда то, ради чего ты без устали бежал вперед, разрушается у тебя на глазах, трудно не сломаться. Мотылек складывает свои крылья в полной темноте. А человек, лишившись путеводной звезды, сбивается с пути и опускает руки.
― Я искал тебя среди новеньких, кидался к каждому, кто хоть немного был на тебя похож, но потом Тихая гавань перестала пополняться. Я признал, что надеяться было глупо. Сдался, потому что больше не было за что бороться.
Чуть подавшись вперед, Ньют внимательно смотрит прямо на Томаса. У него необыкновенные глаза − ни у кого Томас не видел подобных − темная радужка, почти черная. Красиво. Почему-то на ум приходит не самое поэтическое сравнение с колодцами. Есть выражение «утонуть в глазах», обычно так говорят про голубые, похожие на маленькие океаны, например, как у Терезы, но Томасу не нужны океаны, он уверен, что самое лучшее − это сломя голову броситься в темные бездонные колодцы Ньюта.
― Но я все равно нашел тебя. И теперь я очень боюсь проснуться.
То, что казалось несбыточной мечтой, сбылось. Будто судьба, вдоволь наигравшись ими, смилостивилась и решила исправить то, что натворила, чудесным образом столкнув их друг с другом вновь. Каковы были шансы встретиться? Какова была вероятность в первую же вылазку услышать вдалеке и узнать голос Ньюта? Не иначе как им помог кто-то свыше: убрал с пути все помехи и довел к цели.
― Я уже и не думал, что когда-нибудь увижу вас снова,― говорит Ньют,― увижу тебя. Когда очухался, был уверен, что брежу. А оказалось, это не бред и даже не сон. Я смог поверить.
Томас тоже вроде как смог. Но прошлое не раз давало понять, что, поверив, можно неслабо обжечься. Сколько себя ни убеждай, сколько ни заставляй отпустить его с концами − все напрасно, лишь время в силах помочь. Помочь не просто поверить, а навсегда уложить в голове: они теперь вместе, наяву и по-настоящему.
На языке вертятся слова: Томас знает, что должен что-то сказать Ньюту, что-то вроде «только не отгораживайся от меня больше» или «ты мне так дорог». Нет, что-то другое, например, «я не могу без тебя». Похоже, но не то, ведь есть же что-то более простое.
― Томми...― шепчет Ньют.
У Ньюта необыкновенные глаза. Стоп, Томас, ты уже это отмечал. Радужка темная, почти черная. И это тоже. Так и не высказанные слова исчезают, глаза-колодцы приближаются, но когда Томас собирается, как и хотел, шагнуть в них, Ньют вдруг хмурится и отворачивается, глядя куда-то в сторону.
― Снова заяц?― стараясь не показать разочарования, интересуется Томас.
Вот уж точно: дурацкий заяц, нужно же было ему вылезти так некстати!
Прежде чем Томас успевает одуматься, Ньют вскакивает на ноги и тянет его за собой.
― Кто-то идет сюда,― поясняет он, кивком указывая на тропинку, бегущую вдоль берега.
Ньют произносит это будничным тоном, но в его голосе мелькают еле уловимые нервозные нотки. Он призывно смотрит на Томаса, будто просит или поскорее разубедить его, или подтвердить, что волнение небеспричинно.
― Это кто-то из наших,― спешит успокоить его Томас.― За столько лет мы прочесали остров до последнего миллиметра: тут нет чужаков, и неоткуда им взяться.
Незримые нарушители спокойствия приближаются, слышно, как беззаботно смеется женский голос, а басовитый мужской что-то оживленно рассказывает. Видимо, какая-то парочка тоже додумалась облюбовать себе местечко у ручья и сейчас направляется насладиться здешним умиротворением.
― В Тихой гавани никогда ничего не происходит. Больше не нужно бояться,― добавляет Томас, но, взглянув на Ньюта, понимает, что последняя фраза зря была сказана.
Как-то разом помрачнев, Ньют с силой пинает камень, что тот улетает на несколько метров и теряется среди кустов.
― Как дурак дергаюсь на каждый шорох,― с отчаянием произносит он, шагая по тропе, уводящей их прочь от ручья.― Эта Тихая гавань − лучшее, что случалось со мной за всю жизнь, но я здесь чужой.
Томас знает, каково это; помнит, как скрипучий лифт выплюнул его под ноги толпе незнакомцев в странном месте, которое те называли Глэйд. Помнит чувство досады, возникавшее всякий раз, стоило только появиться поводу ощутить себя «не своим»; как казалось, что все вокруг твердо знают, что делают, а ты один болтаешься где-то сбоку, как ненужный винтик, неподходящий к отлаженному механизму. Зато для Ньюта мир Глэйда даже спустя годы предстает чем-то эталонным, чем-то основательным и непоколебимым. Неудивительно, ведь он, можно сказать, собственными руками создавал этот мир, когда в числе первых растерянных новичков попал туда за несколько лет до прибытия Томаса. Глэйд − первое, что обрушилось на ставшую пустой стертую память, и нет ничего странного в привязанности к приютившему тебя на долгое время местечку, даже если ты так долго и упорно искал из него выход. Но чтобы построить новый мир, у Ньюта нет иного выбора, кроме как разрушить старый.
Тихая гавань не сразу им покорилась. Пока она была еще совсем не изучена, в воздухе витала ощутимая тревога. Лица людей украшали несмелые улыбки, радуясь обретенной свободе, все праздновали долгожданную победу над ненавистным ПОРОКом, но ни на секунду не забывали держать ухо востро. В каждом новом дне они невольно искали подвох, каждый шаг делали с осторожностью, не осмеливаясь поверить, что ужасы недавних дней, наконец, их отпустили.
Потребовался немалый срок, чтобы обследовать остров, чтобы убедиться в безопасности своего нового дома, и изгнать тревогу прочь. Ньюту нечего стыдиться и переживать: они все без исключения прошли через недоверие и миновали стадию привыкания к новой жизни. Когда-то они все были здесь чужими.
― Ты же знаешь, что ты не один?― спрашивает Томас.
Он бы предложил Ньюту всю свою поддержку, всю заботу, всего себя без остатка, но тот слишком гордый, чтобы принять. Очень хочется ободрить его, сделать это как можно теплее, но Ньют не любит жалость. Да и сказанного ему оказывается достаточно.
― Знаю, Томми,― чуть улыбнувшись, кивает он.― Спасибо.
***
― А я ведь могу быть полезным,― вдруг заявляет Ньют. В десяти метрах от них, Бренда учит Полли плести венок из одуванчиков. Высунув от усердия кончик языка, девочка старательно соединяет непослушные цветы в одно целое. Голова Полли уже успела украситься чуть кривоватым венком собственного производства, и сейчас, по всей видимости, они создают цветочную диадему для Бренды. Сидя под раскидистым деревом рядом с Ньютом, Томас окончательно разомлел, наблюдая за этой идиллической картиной, что не сразу расслышал, что именно тот произнес. ― Как это я сразу не сообразил,― сетует Ньют.― Столько лет варился в этом, хоть чем-то я точно смогу помочь! ― Ты о чем?― хмурится Томас. Ньют нервно облизывает губы, и какое-то внутреннее чутье подсказывает Томасу, что это нездоровое оживление явно не к добру. Ньют пятерней ерошит волосы и, цепко схватив Томаса за запястье, решительно требует: ― Познакомь меня с теми, кто летает на материк. Если бы солнце рухнуло в этот момент на землю, Томас испугался бы меньше. Познакомить с теми, кто летает на материк? Ньют всерьез хочет, чтобы Томас добровольно сдал его прямиком в руки смерти? Вышвырнул наконец-то обретенное счастье и вернулся к прежней пустой жизни? Если так, то, как выразился бы Минхо, он самый-разсамый грёбаный долбанутый грёб! А ведь Ньют, если вобьет себе в голову, вполне способен вытворить что-то эдакое. ― Ты же понимаешь, что тебе лезть туда никак нельзя, да?― осторожно, стараясь унять дрожь в голосе, спрашивает Томас и, прежде чем Ньют открывает рот, чтобы ответить, продолжает:― Для этих охотников за лекарством ты станешь живой приманкой. До сих пор им не удавалось нас выследить, но как только они увидят тебя в составе группы, в момент рассекретят всех, и прощай, Тихая гавань. А еще Томас потеряет Ньюта. Нового шанса, нового случая невероятного везения судьба им больше не выделит, и Томас вновь лишится самого важного человека во вселенной, и на этот раз уже навсегда. Однажды Ньют поперся за ним в тоннель набитый шизами, доказав, что на собственную безопасность ему плевать. Томас и сам был таким. «Героизм, граничащий с идиотизмом»,― сказала ему когда-то Бренда, и теперь он в полной мере осознает ее слова. Хорошо только, что даже жгучее желание стать «полезным» не способно побороть чувство ответственности перед жизнями не одного десятка людей. Так что попытка Томаса взыграть на совести Ньюта приносит свои плоды. ― Твоя правда,― нехотя соглашается он.― Я просто подумал, что смогу прояснить какие-то подробности, я видел все с обратной стороны, возможно, это пригодится для следующих полетов. ― Поговори с Винсом,― облегченно выдохнув, предлагает Томас.― Нет, давай лучше завтра мы вместе пойдем к Винсу, и ты расскажешь ему все, что захочешь. Только, Ньют, пожалуйста, не глупи, не суйся в пекло. ― Не буду. Темные глаза смотрят прямо в глаза Томаса. Не иначе как гипнотизируют, ведь другого объяснения своему решению приблизиться к Ньюту и зашептать ему на ухо Томас не находит: ― Больше всего на свете я боюсь потерять тебя снова. Губы невесомо касаются щеки, пока выговаривают: ― Я не могу без тебя, потому что л...― и останавливаются, когда Томас, наконец, подбирает подходящие слова. Но вместо них он произносит совсем не то:― Лучше, чем с тобой, ни с кем быть не может. Обещай мне... ― Обещаю. И пальцы Ньюта с силой сжимают руку Томаса, будто скрепляя данное тому слово. Полли азартно и гораздо более уверенно вплетает новые одуванчики в очередное свое творение, поэтому венок, который она протягивает подошедшему к ним Фрайпану, смотрится аккуратнее, чем предыдущие. Фрайпан опускается рядом с семьей на корточки и, нацепив подарок дочери на голову, что-то им говорит, на что Бренда смеется и шутливо толкает его в плечо. Фрайпан хватает обеих в медвежьи объятья и опрокидывает на траву, Бренда продолжает хохотать, а Полли восторженно визжит. ― Поверить не могу,― бормочет над ухом Ньют.― У Фрайпана ребенок. Сколько я помню себя, столько помню и его. Помню, как мы только начинали обживаться в Глэйде. Не знали, кто мы, где мы, и что нас ждет. Ходили и размазывали сопли по углам, обычные зеленые мальчишки-салаги. Это потом Фрайпан ожил и повеселел, а сразу сидел у лифта, сверлил его взглядом, будто надеялся, что кто-то приедет и заберет его обратно. Никакие уговоры не могли заставить его сдвинуться с места. Только Алби каким-то чудом удалось убедить его попробовать найти себе дело, и это сработало. Сперва стряпня получалась не очень, но у остальных вышло бы гораздо хуже,― Ньют еле заметно улыбается.― Будто издеваясь, эти гады прислали нам целый мешок гороха, и что с ним было делать? Фрайпан приготовил тогда жуткую дрянь: то ли кашу, то ли суп − мы так и не поняли − но нужно было подбодрить его, так что пришлось молча все съесть. Даже Минхо не пикнул, представляешь? Глэйд − отвратительное место, но мы приспособились там жить, там мы обрели друг друга: стали друзьями на века,― не моргая, Ньют смотрит, как Бренда, пока глазастая Полли отвлекается на цветы, украдкой целует Фрайпана в щеку.― А теперь у того плачущего перед лифтом салаги семья,― задумчиво говорит он.― Неужели, и правда, столько лет прошло? Вопрос остается без ответа, ведь оба понимают, что, к сожалению, это действительно так. Люди исцеляли друг другом искалеченные души, сближались, образовывали пары, создавали семьи. Но ни Томас, ни Ньют не имели возможности сделать то же самое. Время, увы, быстротечно, и все эти годы оно шло мимо. Сколько сотен счастливых моментов они пропустили? Сколько тысяч объятий, поцелуев и теплых слов? Жизнь одна, ждать она не станет, и стоит торопиться жить, чтобы больше ничего не упустить. Просто поймать серьезный взгляд темных глаз. Крепче сжать руку в руке. Выхватить из роящихся в беспокойстве мыслей нужные слова. И выпустить их на волю. ― Я люблю тебя, Ньют. Вот так. И пусть те, кто вздумает иметь что-то против, катятся ко всем чертям.
