Вечность под названием жизнь

      Это было неожиданно. Томас не думал, не колебался, сомневаясь: стоит ли решиться подарить, наконец, свободу заветным словам или же погодить? Он просто открыл рот и произнес то, что произнес. Шагнул в пропасть, не оглянувшись на краю. По телу тут же прокатилась прохладная волна, и сотни мурашек побежали по коже, но, несмотря на это, Томас почувствовал облегчение. Будто он сбросил с души тяжкую ношу, будто лопнула сковывавшая его цепь, и он стал волен делать, что пожелает.       Ньюта сказанное явно застало врасплох. Он оторопело посмотрел на Томаса и мгновенно опустил глаза. Повисло неловкое молчание, но, глядя, как уголки губ Ньюта неудержимо ползут вверх, Томас понял, что все сделал правильно.       Ньют ничего ему не ответил, просто высвободил свою руку и накрыл ею руку Томаса. А через секунду, все так же не поднимая взгляда, наклонился вбок и аккуратно прислонился лбом к его плечу. Его волосы тотчас защекотали Томасу шею, а дыхание проникло под одежду и приятно опалило кожу. Это продлилось всего мгновение, но Томас был рад и малому. В тот момент он и не ждал от Ньюта встречного признания, даже не надеялся: на принятие решения тому всегда требовалось гораздо больше времени, чем ему самому. Если Томас сгоряча, повинуясь секундному порыву, кидался в пекло, особо не думая о последствиях, то Ньют предпочитал заранее прощупать почву, чтобы потом не жалеть о поспешности. И пусть он дошел до взаимных чувств, путь еще не окончен: теперь ему нужно дойти до их выражения вслух, а такому осторожному и скрытному человеку сделать это труднее, чем кажется. Ньют и без того уже предпринимал попытки, а это дорогого стоит.       Опомнившись, Ньют чуть повернул голову и посмотрел в сторону семейства Фрайпана. Троица была занята друг другом и не думала обращать на них свое внимание, но он беспокойно заерзал и шумно выдохнул, напоследок обдав жаром плечо Томаса. Прежде чем отстраниться, Ньют легонько потерся о плечо лбом, будто извиняясь за свою бессловесную реакцию, но Томас на него и не обижался. Меньше всего он хотел торопить Ньюта, а уж тем более давить на него.       В попытках не усугубить неловкость никто не решался нарушить молчание. Они просто сидели рядом, как сидели когда-то в Глэйде. Разве что теперь спина опиралась о ствол дерева вместо поваленного бревна, а на коже играли не отблески пламени костра, а солнечные блики. Теперь ладонь Ньюта не сжимала банку с отвратительной бурдой авторства Галли, а накрывала руку Томаса. Теперь они принадлежали друг другу больше, чем когда-либо.       Но для шага в пропасть Томас выбрал не лучший момент. Раньше он даже не замечал, насколько Тихая гавань живая. Или это так работает закон подлости: чем сильнее ты нуждаешься в уединении, тем больше народу соберется вокруг? Когда-то его тайное убежище у ручья было абсолютно необитаемым и надежно укрывало от посторонних глаз, зато сегодня даже туда ухитрились забрести незваные гости и спугнуть с таким трудом созданную атмосферу. Похоже, единственным местом для серьезного разговора может послужить лишь собственная хижина, и то нет гарантии, что в нее без стука не вломится какой-нибудь Минхо и в очередной раз не примется возмущенно орать с порога, что, например, с занудой Галли он больше разговаривать не станет.       Моментами горластый и не всегда тактичный Минхо бесил Томаса до трясучки, но, даже выведенный из себя, он остывал так же быстро, как загорался. Несмотря на то, что друзья бывали шумными, бывали надоедливыми и докучливыми, и не так-то просто было от них куда-нибудь спрятаться, Томас все же прекрасно осознавал: это огромное счастье, что они здесь. Без Ньюта Тихая гавань Томаса была пуста, и он не хотел даже представлять, как бы себя чувствовал, исчезни из его жизни кто-нибудь еще. Правда, иногда это счастье вставало поперек горла.       Как встало и сейчас. Бренда уверенно держит к ним курс, а Ньют аккуратно отодвигается от Томаса на некоторое расстояние. Тот с ним согласен: он и сам пока не готов позволить остальным вплотную подойти к чему-то настолько сокровенному.       ― Не хотелось бы напрягать вас, ребята,― приблизившись, начинает Бренда, но, углядев знакомую просьбу во взгляде, Томас не дает ей договорить.       ― Хорошо, Бренда, можешь не волноваться.       ― Спасибо,― сияет она.― И что бы я без тебя делала, Томас?       Тот только отмахивается.       ― Я бы обратилась к Минхо,― оправдывается Бренда,― но он где-то шастает.       ― Не продолжай,― прерывает ее Томас.― Иди по своим делам, мы справимся.       На лице Ньюта написано полнейшее непонимание. Он то и дело переводит недоумевающий взгляд с Томаса на рассыпающуюся в благодарностях Бренду и вновь возвращает его к Томасу.       ― На что ты нас только что подписал?― осторожно интересуется он, когда Бренда, захватив по пути Фрайпана, наконец, удаляется.       Томас усмехается: на месте Ньюта он бы тоже растерялся, ведь, если судить по бурной реакции Бренды, может показаться, что ей было обещано что-то потрясающее и в то же время невыполнимое, а он всего-то согласился приглядеть за Полли.       ― Ничего себе,― получив ответ на свой вопрос, бурчит Ньют.― Вы поняли друг друга с полуслова.       ― Она просила об этом уже тысячу раз,― пожимает плечами Томас.― Было бы странно не привыкнуть.       Бренде всегда было неловко спихивать дочь на кого-либо, и даже заверения, что это ни капли необременительно, не могли успокоить ее совесть. Томас и Минхо не раз приходили ей на выручку, когда брали Полли в свою компанию, давая тем самым Бренде возможность отдохнуть, ведь даже им было ясно, что невыносимо сутки напролет находиться с ребенком. За эти годы Томас успел хорошо запомнить смесь благодарности и смущения, отражавшиеся на лице Бренды, когда или он, или Минхо брали на себя обязанности няньки. И они оба не считали это тягостью, скорее наоборот: заботясь о маленьком человечке, Томас чувствовал себя по-настоящему нужным. А чего стоили ракушки, подаренные ему Полли? Она старалась найти самую красивую, искренне полагая, что это непременно поднимет ему настроение. И пусть этими ракушками было забито пол хижины, Томас берег их все до единой, ведь каждая в свое время сделала для него мир вокруг чуточку теплее. Минхо так и вовсе ухитрился найти с Полли общий язык еще до того, как та начала говорить, и Фрайпан добродушно ворчал, что эти двое из одного теста слеплены.       ― Полли замечательная,― говорит Томас Ньюту.― С ней никаких хлопот: она чересчур самостоятельная.       Будто чувствуя, что речь идет о ней, Полли на секунду бросает на них заинтересованный взгляд и вновь возвращается к очередному венку.       ― Как только вы додумались прихватить ее, когда вернулись за мной на материк?― запоздало удивляется Ньют.― Даже не представляю, в чью именно больную голову пришла эта идея.       ― Самостоятельная и боевая,― дополняет Томас произнесенную ранее собственную фразу и отвечает на вопрос Ньюта:― Это Бренда придумала, но план у нее был совершенно другой. Полли спутала нам все карты, когда решила поступить по-своему, но, тем не менее, у нее получилось,― Томас не может сдержать улыбку:― Теперь ты с нами.       Кажется, пора бы уже привыкнуть, ан нет: раз за разом мысль, что Ньют вернулся, поднимает в душе огромную горячую волну бурлящего счастья. И до конца жизни Томас не забудет, как однажды мечта обернулась явью, будет вечно благодарен за то, что после стольких лет его существование, наконец, обрело смысл. Похоже, его счастье никогда не иссякнет, но что плохого в том, чтобы быть счастливым?       ― А я до сих пор ничего этой девочке так и не сказал,― сетует тем временем Ньют и признается:― Понятия не имею, как обращаться с детьми.       ― Так же, как и с остальными,― пожимает плечами Томас.       Ньют недоверчиво хмыкает.       ― Ты мне сейчас очень помог, Томми,― усмехается он.― Надеюсь, она не обидится, если я брякну что-нибудь не то.       ― Да все будет в порядке, я обещал Полли, что ты ей понравишься.       ― Еще лучше,― возмущается Ньют.― Ну вот,― мрачно добавляет он,― сейчас и посмотрим.       Прихватив свои нехитрые пожитки и немного поколебавшись, − ведь наверняка Бренда велела им не мешать − Полли все-таки нарушает запрет матери и направляется в их сторону.       ― Привет,― миролюбиво говорит она.       ― Привет,― отвечает Томас, а Ньют ограничивается кивком.       Чуть наклонив голову в бок, Полли пристально смотрит на него и спрашивает:       ― Ты уже совсем поправился?       И снова кивок служит ответом. Ньют и Полли внимательно изучают друг друга: она с нескрываемым любопытством, он – с тенью легкой настороженности, пока девочка первой не нарушает молчание:       ― А ты настоящий?       Тут Ньют окончательно теряется. В поисках объяснений он переводит полный недоумения взгляд на Томаса, которого неожиданный вопрос и самого ставит в тупик. Но через секунду его осеняет: конечно, стоит лишь вспомнить их с Полли разговор, что случился еще до того, как Ньют пришел в себя, когда никто не знал, каким окажется его пробуждение и станет ли он собой. Тогда-то Томас и сболтнул, что живший за высоким забором холодный и резкий Ньют − ненастоящий, и обязался познакомить Полли с настоящим: милым и светлым. Что ж, теперь выдалась такая возможность: прежний, но ничего сейчас непонимающий Ньют сидит рядом, и, улыбнувшись, Томас говорит:       ― Настоящий, Полли, будь уверена.       Подогнув под себя ноги, Полли решительно усаживается перед Ньютом.       ― Почему ты жил там?― интересуется она, указывая в сторону океана и, понизив голос, добавляет:― Минхо сказал, что там погано.       ― Это плохое слово, Полли,― встревает Томас.― Больше так не говори.       ― Ты жил там,― продолжает она.― А ты,― вымазанный золотой пыльцой одуванчиков палец направляется на Томаса,― здесь. Вы дружите, а те, кто дружит, должны жить вместе. Мы же все живем здесь.       ― Так вышло,― осторожно отвечает все еще сбитый с толку Ньют.― Когда-то давно нам пришлось разлучиться.       ― Но теперь, как ты и говоришь, Ньют всегда будет с нами,― добавляет Томас, пока Полли не пришло в голову начать выяснять подробности.       Диалог снова неумолимо двигается к тягостному прошлому Ньюта. Томас видит, как начинают хмуриться его брови, а в глазах мечется смятение. Вот бы скомкать память, словно ненужный лист, да выкинуть куда-нибудь, чтобы не было ни единой возможности оглянуться назад.       ― Ты не будешь скучать?― спрашивает Полли.       Ньют отрицательно качает головой.       ― Не буду,― твердо произносит он.― Минхо верно сказал: там было...― Ньют спотыкается на слове «погано»,― там было плохо. И я чертовски рад, что вы меня оттуда вытащили,― он смотрит на Томаса, а потом, спохватившись, обращается к Полли:― Спасибо за помощь, мне тут передали, что без тебя ничего бы не получилось.       Та расплывается в довольной улыбке.       ― Обращайся, если что,― деловито говорит она и, потянувшись вперед, явно подсмотренным у кого-то движением хлопает Ньюта по плечу.― На вот,― мгновение подумав, Полли водружает на его голову венок, который до этого сжимала в руках,― тебе красиво будет.       Немного отодвинувшись, Полли секунду любуется на результат, в глазах загораются огоньки, и она воодушевленно спрашивает:       ― Хочешь, я тебя научу?       ― Хочу,― охотно соглашается Ньют, несмело улыбнувшись.       ― Бери одуванчики и складывай так,― показывает Полли и, повернувшись к Томасу, командует:― Ты тоже смотри, чтобы тебя потом отдельно учить не пришлось, когда тоже захочешь.       Ньют одаривает Томаса лукавым взглядом и, изо всех сил пытаясь удержать серьезное выражение на лице, послушно следует инструкциям Полли. По необъяснимой причине Томас внимательно, как та и велела, следит, как пальцы Ньюта неумело перебирают цветы.       ― Не сюда, вот так загибай,― поучает Полли.       Томас украдкой поправляет начинающий сползать с головы Ньюта венок. Стоило лишь уйти от неприятной темы, как тот разительно переменился: оживился, расслабился и, кажется, всерьез на пару с Полли увлекся их несерьезным общим делом. Если нет шансов навсегда выбросить воспоминания из головы, то можно отгородиться от них новыми; если прошлое не дает покоя, то можно заставить его задохнуться под настоящим. Погрузившийся в настоящее Ньют выглядит сейчас таким умиротворенным, таким уютным, что при взгляде на него кажется, что прошлого никогда и не было. Не было лабиринта, не было ПОРОКа, не было вспышки. И не было восьми лет разлуки. Кажется, будто они давным-давно сидят на мягкой траве в окружении одуванчиков, а все кошмары были просто дурным далеким сном, который с рассветом унесло теплое утро. На душе становится хорошо-хорошо, и какое-то одурманивающее блаженство захлестывает с головой.       ― Слишком большой получился,― смеется Полли, разглядывая созданный венок.― Такой гигантской головы не бывает.       Поразмыслив, она живо находит венку применение, набросив Томасу на шею.       ― Неплохо,― одобряет она и хвалит Ньюта:― Ты молодец.       Томас ощупывает ожерелье, пачкая пальцы в горьковатом аромате. Одуванчики повсюду: среди травы, на его собственной шее, на голове Ньюта. Томас никогда не замечал, что одуванчики пахнут теплом и солнцем, не видел, насколько же красив мир вокруг. Тихая гавань преобразилась в его глазах, потому что он безумно устал жить, как жил раньше. Теперь у него стало получаться находить в каждом новом моменте что-то прекрасное и, стоит признать, ему это до чертиков понравилось. После долгой засухи, Томас сделал глоток воды, почувствовал вкус жизни и захлебнулся новыми ощущениями. Со стороны практически ничего не изменилось: в Тихой гавани всего-то стало на одного жителя больше – многие наверняка об этом уже и забыли, их мир от этого точно не перевернулся. Вселенная Томаса тоже не перевернулась, тут, среди одуванчиков, вселенная Томаса окончательно обрела опору.       ― Чем маетесь?― слышится вдруг сверху голос, и над ними наклоняется незаметно нарисовавшийся Минхо.― Топаю мимо, смотрю – сидят голубки. Давайте сворачивайтесь, давно пора обедать.       Томас совершенно потерял счет времени, но, если прикинуть, то настала пора скорее ужина, чем обеда. Раньше дни, похожие друг на друга словно близнецы, бесцветные и бессмысленные, тянулись невыносимо медленно, лениво переползали один в другой, что эти восемь лет казались Томасу не годами, а как минимум восемью прожитыми жизнями. Теперь же время заторопилось, как-то незаметно перепрыгивая из утра сразу в вечер.       Минхо протягивает им руки, помогая подняться.       ― Разваливаешься, старикан,― выдает он в ответ на хруст Томасовой коленки.       Трудно вспомнить, с какой поры Минхо взял моду талдычить о надвигающейся старости, и хоть та была еще очень далеко, делал он это с завидной регулярностью. То ли шутил так, то ли отчаянно боялся взрослеть, по обыкновению пряча истинные эмоции за хохмами. Но теперь, когда жизнь повернула в нужное русло, Томас стал его понимать. У них бессовестно отобрали то, что ни за какие богатства нельзя вернуть, оставив тем самым гораздо меньше положенного. Обратный отсчет отмеренного им судьбою времени стартовал не с первой минуты появления на свет, не с первого вдоха, не с первого шага, а тогда, когда с наступлением нового утра отпала нужда гадать, кого к вечеру с ними может уже не быть, когда снаружи улеглась буря, а душа получила заслуженный покой. Томас не знал точно, когда началась жизнь Минхо, но его собственная зародилась лишь десяток дней назад, когда впервые за много лет он вернулся в Последний город, который отдал ему того, кого когда-то отнял.       За ужином, Ньют, еще видимо не запомнивший, кто где сидит, или просто не придавший этому значения, случайно занял место Минхо, за что чуть не поплатился, когда тот, заболтавшись с Брендой, едва не опустил на него свой зад. На удивление, Минхо не начал возмущаться, а просто молча пересел, одарив сидящего рядом с Ньютом Томаса многозначительным взглядом. Тот не стал трусливо прятать глаза, на секунду ему даже захотелось, чтобы с языка Минхо сорвался очередной, самый непрозрачный намек, но тот уже нашел, на что отвлечься.       ― Вот так, да, Полли?― осмотрев «принаряженных» друзей, прикидывается Минхо страшно обиженным.― Всех одарила, а Минхо, значит, сбоку-припёку?       ― Я просто не успела,― оправдывается Полли.       ― Ничего не знаю,― дурашливо оттопыривает тот нижнюю губу.― Томасу ты вон целые бусы смастерила, а мне ни цветочка.       ― Это не я, это Ньют сделал!       Минхо изумленно вздергивает брови.       ― Даже не подозревал о твоих скрытых талантах,― ехидничает он.       ― У меня их и нет,― вяло ввязывается в бесполезный спор Ньют.       Минхо продолжает зудеть, Ньют что-то ему отвечает, а Томас выпадает из реальности, когда, переводя взгляд с одного на другого, после реплики Ньюта забывает, что настала пора в очередной раз смотреть на Минхо.       Томас выпадает из реальности, но вместе с этим реальность никуда не девается, и его острая заинтересованность Ньютом не остается незамеченной. Томас добился своего, выполнил обещание: Ньют действительно пришелся Полли по душе. Поэтому она, желая сделать тому доброе дело, спрыгивает со своего места, и, улучив момент, пока Минхо шумно требует передать ему хлеб, подходит ближе, жестом показывает Ньюту наклониться, прикладывает ладошку к его уху и что-то шепчет. То есть Томас хотел бы не суметь расслышать это что-то, но ему удается, как, впрочем, удается и остальным, ведь почему-то слова «Томас тебя любит» грохочут как гром.       Краска заливает щеки. Нет, он однозначно еще не был готов. Намеки Минхо – это одно дело, а вот распахнуть перед друзьями всего себя с головы до пят – другое. Он не был к этому готов, не был, не был, не был.       Минхо перестает жевать и застывает с куском отвоеванного у Фрайпана хлеба в зубах. Вместе с ним, кажется, замирает вся планета, но в резко вдруг загустевшем воздухе рука Ньюта находит под столом руку Томаса и ободряюще сжимает, давая понять, что независимо от дальнейшего расклада, когда планета вновь завертится, они оба будут в порядке.       Томас верит.