XIX - Жар холодной ночи
17 ноября 2018 г., 10:37
Плюхнувшись на койку, Томас готовится ждать. Минхо долго способен трепаться ни о чем, и даже нет смысла надеяться, что он быстренько закруглится и тактично отпустит Ньюта отдыхать. Подумав, Томас поднимается и, собрав сваленную кучей на стуле одежду, бросает ее на свободную лежанку, а потом вновь укладывается на свою. Теперь, когда он отрезал Ньюту пути к отступлению, тому ничего не останется, как лечь рядом.
Время движется со скоростью улитки, скука заставляет бесконечно зевать, а ничегонеделанье только усугубляет положение. Томас с трудом открывает слипающиеся глаза, когда дверь, наконец, еле слышно отворяется. Ньют тихо заходит – лежа к нему спиной, Томас слышит осторожные шаги. Думая, что тот спит, Ньют старается производить как можно меньше шума, но до слуха Томаса все равно доносится какая-то возня и стук подошв обуви о доски пола. Секундой позже топот пропадает: Ньют стаскивает ботинки и передвигается уже беззвучно. Наверное, по пути он во что-то врезается, потому что слышится глухой удар и тихое чертыхание.
Спустя минуту Ньют аккуратно, пытаясь лишний раз не шевелиться, пристраивается на кровать. Места мало, и в какой-то момент его рука хватается за плечо Томаса, стремясь удержать тело от падения. Замерев, Ньют прислушивается, не потревожил ли он чужой сон, а его ладонь все так же остается лежать на Томасовом плече. Только вот хватка ослабла, теперь пальцы не сжимают, а легонько, как-то бережно его касаются. Теперь Ньют держится за Томаса не для того, чтобы не свалиться, а по какой-то другой причине. Может, по той же, по которой сам Томас дотрагивался до Ньюта каждый раз, как выпадал случай, − ему просто этого хотелось, без всяких объяснений.
Ньют медленно сгибает ногу, перекладывая ее поудобнее.
― Можешь не осторожничать, я не сплю,― все же поворачивается к нему Томас, после нескольких безуспешных попыток Ньюта примоститься с краю.
Он бы не стал себя выдавать, но в таком случае Ньют еще час не улегся бы нормально. Правда, к сожалению, руку с его плеча тот теперь несомненно уберет.
― Подвинься,― что и требовалось доказать: ладонь поднимается и тут же несильно толкает его в бок.
Томас послушно перемещается ближе к стене, с удовольствием отмечая, что, вопреки его ожиданиям, рука, пусть не очень уверенно, но все-таки возвращается на прежнее место на плече.
Становится как-то неуютно тихо.
― Как там погода?― глупо спрашивает Томас, будто за те полчаса, что Ньют провел с Минхо, что-то могло измениться.
― Холодает,― отвечает Ньют, и, словно в подтверждение его слов, Томас оглушительно чихает.― Заболел ты, что ли?― косится на него Ньют и тянет одеяло повыше, укрывая Томаса по самую шею.
Вновь воцаряется тишина, но теперь в ней нет прежнего замешательства, тишина становится теплой и даже приятной. Она ложится на плечи подобно одеялу, в которое Ньют закутал Томаса. И этот милый, полный внимания жест тронул того до глубины души. Верно, зачастую слова не нужны, ведь есть много других способов заявить о своих чувствах, и забота Ньюта − один из них.
Сон, который Томас упорно от себя отгонял, принимается стремительно одерживать верх. Веки опускаются, а тело наливается тяжестью. Но в начинающих путаться мыслях, норовящих утянуть куда-то далеко-далеко, Томас все же отыскивает нужную.
― Я тебя люблю,― плохо слушающимися губами бормочет он.
Томас не стал бы утверждать, но ему показалось, что его ускользающее куда-то в темноту сна сознание не придумало, а действительно успело зацепиться за слова, произнесенные Ньютом. Ньют ответил: «Я тоже». А потом снова подтянул одеяло.
***
Спросонья Томасу показалось, что рухнула крыша. Хижину сотряс гулкий грохот, будто где-то поблизости разорвался снаряд. Когда-то, сопровождая свои действия подобным шумом, ПОРОК уничтожил лагерь Правой руки, когда-то так же громко разбомбил застенки Последнего города. Томас думал, что позабыл, какие чувства обуревали его в далеком прошлом, стоило только услышать выстрелы или гул пороковских бергов. Думал, что годы отучили его сердце учащенно биться в ожидании опасности, а любой непонятный звук принимать за смертельную угрозу. Но нет, подсознание вытащило на свет старые, закопанные глубоко в памяти страхи и среагировало в точности, как прежде. Томас пытается вскочить, одновременно лихорадочно нащупывая руку Ньюта. Главное, увести того в безопасное место, а разобраться, что происходит, можно и позже. Но вместо того, чтобы бежать сломя голову в укрытие, Ньют успокаивающим жестом кладет ему руку на грудь. И только тогда приходит понимание: крыша цела, снаружи не слышны возгласы солдат и нет никаких признаков борьбы. ― Дождь пошел,― мирно говорит Ньют.― И молния где-то ударила, вот и громыхнуло. Спи, Томми, это просто гроза. Просто гроза. На веку Томаса были сотни гроз, но он не помнит, чтобы какая-либо из них так всколыхнула его нутро, как эта. Хотя нет, была одна, которая чудом не вышибла мозги из Минхо в тот день, когда они, сбежав от ПОРОКа, набрели на убежище Бренды, Хорхе и банды отморозков. Но это происходило в той, прошлой, жизни, тогда как в новой Томаса не должна была растревожить какая-то глупая гроза. Он негласно требовал от Ньюта поскорее забыть прежние кошмары, но оказалось, что сам не был на это способен. Видимо, как ни старайся, а некоторое из памяти не выкорчевать, оно, даже если спрячется поглубже, все равно будет сопровождать тебя до конца твоих дней. Подавившись невысказанными эмоциями, Томас кашляет. Ньют приподнимается и поворачивает голову в его сторону. В ночной темноте плохо видно, но Томас и без того знает, с каким выражением лица Ньют сейчас на него смотрит – оно неизменно появлялось всякий раз, когда тому что-то не нравилось – брови сведены к переносице, а губы слегка поджаты. Томас хорошо успел изучить это выражение, что было вполне объяснимо: раньше он не блистал мудрыми идеями, чем Ньют был не очень доволен, да и в целом былые времена не изобиловали счастливыми моментами. А еще только сейчас до Томаса дошло, что так же сурово Ньют косился иногда в сторону Терезы. Новая порция кашля рвется из легких. Хмыкнув, Ньют решительно откидывает одеяло и встает с кровати. ― В этой горе можно отыскать что-нибудь теплое?― интересуется он, подойдя к груде тряпья на свободной койке. Справившись, наконец, с приступом, Томас следует за ним. Ньют уже вытащил из кучи одежды свитер и теперь придирчиво его разглядывает. ― Этот теплый,― подсказывает Томас. ― Надевай,― командует Ньют, протягивая ему свитер.― Слышать больше не могу твой кашель. Томас безропотно подчиняется, ведь из-за плохой погоды действительно стало ощутимо прохладней. Пока он поправляет горловину, Ньют в ожидании скрещивает руки на груди. Голые руки, ведь одет он в одну лишь майку, а его рубашка аккуратно развешана на спинке стула. ― Тогда уж и ты утепляйся,― требует Томас. Он дотрагивается до предплечья Ньюта, чувствуя под пальцами прохладную кожу. ― Мало удовольствия ночевать рядом с ледышкой,― продолжает он, пока Ньют ищет во что облачиться. Да уж, в голове эта фраза звучала куда лучше, наверное, стоило ее там и оставить, а не высказывать вслух. ― Холодно сегодня,― непонятно зачем озвучивает тогда Томас первое, что приходит на ум, и Ньют согласно кивает. Где-то высоко в небе снова рокочет гром, но уже не так оглушительно. Бушующая стихия понемногу начинает сдавать свои позиции. ― Гроза уходит,― отмечает Ньют.― Можно? И пока Томас соображает, что именно «можно», тот приближается к двери, распахивает ее и выглядывает наружу. Мрачные тучи изо всех сил жмутся к земле, а дождь льет как из ведра, делая и без того темную ночь совсем черной. ― Так тихо и пусто,― с долей восторга произносит Ньют, застыв на пороге. Кажется, он действительно любуется этой непогодой. За водной завесой не видно ни зги, со всех сторон подступает тьма, но в этом, и правда, есть что-то завораживающее. Возможностей почувствовать уединение в этом большом шумном мире не так-то и много, а это − одна из них. Ночной ветер сдувает остатки сна. Томас выходит на крыльцо и, усевшись на ступеньки, хлопает ладонью по свободному месту рядом. Вот и пригодился прикрученный когда-то над головой навес − никакой дождь теперь не помеха − хотя Томас был уверен, что смысла в нем нет и не будет. ― Будто никого, кроме нас,― добавляет Ньют, устраиваясь на предложенном месте рядом с Томасом. ― Ночью всегда так,― произносит тот.― Я часто бродил по острову,― отвечает он на вопросительный взгляд Ньюта и на всякий случай уточняет:― Один. Ночь достаточно длинная, чтобы мысли на место встали. Есть время о многом подумать. Именно поздний час всегда казался Томасу особенной частью суток. Когда Тихая Гавань засыпала, словно сама жизнь останавливалась, ставя на паузу дневную суету. По ночам Томас встречался с тишиной, которая молча ходила следом и не мешала размышлять. Печаль все так же неуемно грызла его, но безмятежность ночи притупляла боль. Среди этого безмолвия Томас чувствовал себя единственным человеком, существующим в этой вселенной. Или, может, наоборот, − за ее пределами. Иногда, вглядываясь в черное небо, он гадал: а не смотрит ли на него сверху Ньют? Томас знал, что со смертью приходит конец, пытался не обманывать себя, принимая ничем не обоснованные фантазии за правду, но в такие моменты ему до дрожи − даже если рациональность кричала об обратном − хотелось верить, что у них есть шанс когда-нибудь через десятки лет отыскать друг друга, пусть и не в этой жизни. Кто же знал, что Ньют, находясь от него всего в тысяче миль, возможно, так же, без особой надежды на перемены, смотрел на небо, тоскуя по свободе и вспоминая старых друзей. И кто знал, что встретятся они не в какой-то новой вечной жизни на небесах, а гораздо раньше. Томасу нравилась ночь вместе со своей темнотой, далекими звездами, стелющимися по земле тенями и тихими шорохами. Не то чтобы та атмосфера его спасала, но тем не менее он упрямо выходил во мрак и наматывал круги по спящей Тихой гавани. ― Помогало?― спрашивает сейчас Ньют. ― Не очень,― честно признается Томас.― Тогда мне ничто не могло помочь. Его слова тонут в шуме дождя, который, кажется, лишь набирает силу. Из-за ветра он меняет угол наклона, орошая каплями нижние ступеньки, а вместе с ними и вытянутые вперед ноги. Носки вмиг промокают, и Ньют, недовольно поморщившись, спешно подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. ― Не выношу дождь,― признается он и, насупившись, продолжает:― Рэю было плевать на погоду, хоть ураган за окном − будь добр, неси службу. Нет ничего приятного в том, чтобы торчать под холодным ливнем. ― В таком случае мы можем уйти в дом,― предлагает Томас. ― Нет,― останавливает его Ньют и добавляет:― Здесь все другое, даже дождь. Этот мне нравится. И он снова вытягивает ноги. Буквально считанные часы назад Ньют сказал, что хотел бы похоронить прошлое, и, видимо, справляется с этим на ура. Или, по крайней мере, успешно делает вид, что справляется. Но даже если Ньют пока не готов, у него все обязательно получится. Это Томас цеплялся за былое, будто его жизнь зависела от того, как крепко он сжимал вокруг него пальцы. Постепенно полотно прошлого расползалось по ниточкам, но одну Томас держал железной хваткой. Воспоминания о Ньюте были ему дороже всего на свете. Томас понимал, что пока он не отпустит старое, не видать ему нового, но дело в том, что новое ему и не было нужно. Он берег осколки, искал утешение в черепках разбитого, не подлежащего восстановлению прошлого, ведь эти фрагменты ему были нужнее воздуха. Но больше нет смысла хранить их. ― Спасибо, что вернулся в мою жизнь,― произносит он. Ньют улыбается: ― Это ты меня спас, это я должен благодарить тебя, но вместо этого «спасибо» говоришь мне ты. Ты знал, что ты странный, Томми? ― Знал, неспроста же Минхо иногда называет меня чудилой. Ньют шумно фыркает, а затем, не выдержав, смеется. ― И откуда только ты такой взялся?― качает он головой. ― Из лифта,― отшучивается Томас. ― В тот раз,― неожиданно заявляет Ньют,― содержимое лифта было даже лучше, чем доставленные когда-то яблоки.― Секунду подумав, он уточняет:― Я люблю яблоки. Чудное время − ночь. Ночью люди становятся сами собой. Ночью нет преград и чужого мнения. Ночью люди снимают маски дня. Но все равно почему-то говорят о яблоках, маскируя этим нечто большее. А может, стоит еще подождать, может, ночь пока не достаточно ночная? Восемь лет назад Томас не успел сказать Ньюту самого главного, после чего неустанно корил себя за малодушие и бестолковость. Когда-то он закрыл глаза на очевидное, убедил себя в чувствах к Терезе, уговорил, доказал, поверил. Понадеялся, что однажды сможет вернуться к этой теме и снова попробовать с собой договориться, что найдет время и хорошенько все обдумает. Но время ждать его не стало. Тогда-то Томас и понял, какую глупость совершил. Осознание, что ничего уже нельзя изменить, изводило его и не давало покоя. Когда-то он побоялся ошибиться, но оказалось, что та боязнь и была самой большой ошибкой, что он когда-либо делал. ― Я люблю тебя,― снова произносит Томас. Ему необычайно повезло обрести шанс ее исправить и вместе с этим ни с чем не сравнимое удовольствие − раз за разом дарить свободу когда-то вынужденно забытым заветным словам. Ньют смотрит на Томаса в упор, как-то иначе смотрит, и тот теряется под его изучающим взглядом. ― А у нас, кстати, яблони растут,― робко сообщает он.― Яблоки, правда, кислючие и мелкие, но вдруг тебе понравятся. Попадаются и неплохие, нужно только поискать хорошенько. ― Поищем,― соглашается Ньют.― А не найдем, так не найдем: проживу я как-нибудь и без яблок. Ночь окончательно наступает, когда, помолчав, он добавляет: ― Мне чертовски не хватало тебя, Томми, не представляешь, насколько сильно не хватало. Томас еще как представляет, представляет лучше, чем кто-либо. И если его нехватка для Ньюта была такой же невыносимой, как нехватка Ньюта для Томаса, то, наверное, Ньют сейчас чувствует то же самое. Во мраке его глаза кажутся чернее обычного. Темные бездонные колодцы, верно? Они совсем близко − только сделай шаг, и будь что будет. Томас не шагает − он прыгает сломя голову и летит ко дну, которого нет. Губы Ньюта горячие, а щеки ледяные и немного колючие. Он отвечает неумело, но уверенно, будто решимость, что он копил в себе, наконец, нашла дорогу, а Томас, пока все нутро ликует от накрывающей с головой эйфории, целует его с возрастающей жадностью. Ночью можно позволить себе чувствовать: никаких раздумий, только эмоции, целый океан. И Томас готов в нем утонуть. Перед глазами скачут разноцветные пятна, когда Томас утыкается Ньюту в шею. Кажется, он совершенно забыл, что нужно было дышать. Прохладный воздух проникает в легкие, но совершенно не отрезвляет. Жар окутывает все тело, и Томасу хочется сорвать с себя дурацкий свитер. ― Люблю,― короткое слово, произнесенное голосом Ньюта, опаляет щеку. Ночь существует для того, чтобы сказать то, что не мог сказать днем и, кто знает, может быть, не сможешь повторить утром. Томас многое бы отдал, чтобы она длилась вечно, чтобы время остановилось, навсегда оставив этот момент для них двоих. Он словно слышит, как с треском рушатся стены, за пределы которых Ньют никак не решался выйти, и очень надеется, что с приходом утра тот не воздвигнет их вновь. Одна только мысль, что придется выпустить Ньюта из объятий, приводит в ужас и заставляет лишь сильнее прижимать его к себе в зряшной попытке хоть ненадолго замедлить бег неугомонных секунд. ― Я не отпущу тебя ни на какой материк,― задыхаясь, говорит Томас.― Никуда не отпущу. Ньют быстро-быстро кивает. Его глаза, осоловелые и опьяненные, лихорадочно блестят. Наверное, он даже не понял, с чем согласился. Томас впервые видит его таким (впервые хладнокровный, всегда владеющий собой Ньют настолько теряет контроль над эмоциями, целиком покоряясь чувствам), но разом забывает о своих мыслях, когда Ньют первым подается вперед, целует настойчиво, притягивая к себе, зарываясь пальцами в волосы, а Томасу кажется, что еще несколько секунд, проведенных в проклятом свитере, − и он сгорит заживо. Свитер падает у двери, второй через секунду приземляется на нижнюю ступеньку, и Ньют даже не замечает, как наступает на него ногой в насквозь мокром носке, пододвигаясь ближе. ― Ты замерзнешь,― пытается спорить Томас, но голос отказывается повиноваться, выдавая вместо целых слов отдельные звуки. Он касается обнаженных плеч, целует острые ключицы и жалеет, что сам он одет в рубашку, а не в майку, как Ньют. Реальность превращается в смятый ком, и Томасу чудится, что он сходит с ума, не слегка трогается, а по-настоящему до полного безумия слетает с катушек. Трудно различить, где он, а где Ньют, чьи руки гладят чье тело и чье горячее дыхание отражается от чьей кожи. «Мой»,― довольно мурлычет внутренний голос. «Мой!»― ненасытно рычит кто-то за пределами разума. ― Я люблю тебя,― в тысячный раз повторяет Томас. Они потеряли слишком много времени, слишком долго ждали, и только сейчас пришло полное осознание, насколько же ценно каждое мгновение. Осознание, вынуждающее терять голову и идти на поводу у происходящего. Томас без остатка растворяется в своих чувствах, у него напрочь срывает предохранители, и искрят клеммы. Пути назад нет, нет возможности свернуть влево или вправо, только вперед. В конце концов, ночь − самое необычное явление. Душа вдыхает запах свободы, а если что-то пойдет не так, утром всегда можно притвориться, что это был только сон. А во сне, как известно, можно делать что угодно, ведь это происходит лишь у тебя в голове. Томас видел сотни красивых ночей. Бродил по пустому тихому берегу, когда не спалось; считал звезды, когда тяжелые мысли пожирали разум; глядел, как колышется волнами желтая дорожка, посылаемая на воду толстой сытой луной. Эта ночь казалась непримечательной, даже, как Томас назвал бы ее раньше, уродливой, но он отдал бы тысячи прошлых самых прекрасных ночей с мириадами звезд и миллионами лун за сегодняшнюю, когда дождь лишь усиливался, чтобы надежнее укрыть от внешнего мира, а луна все так же стыдливо пряталась за тучами, стараясь не подсматривать за двумя до беспамятства влюбленными друг в друга безумцами.
