Вечность под названием жизнь

      Утро встретило Томаса унылой серостью и прежним неизменным дождем. Судя по тому, что место рядом оказалось пустым, утро Ньюта началось несколько раньше. Интересно, когда-нибудь он перестанет убегать? Или, как говорит Минхо, Томасу нужно просто меньше дрыхнуть, чтобы ничего не пропускать?       Ньют обнаружился быстро, даже напрягаться не пришлось: привалившись спиной к стене, он сидел в противоположном конце койки и, по всей видимости, сбегать вовсе не собирался. Машинально ковыряя ссадину на подбородке, он увлеченно читал книгу, которую держал в руках, и даже не заметил, что Томас проснулся. Чтобы дневной свет падал на страницы, Ньют повернулся корпусом к окну, и Томасу великолепно было видно его сосредоточенное лицо. Самое красивое, самое прекрасное и совершенное лицо во вселенной; лицо, которое совсем недавно, прячась под покровом ночи, он покрывал поцелуями, плавясь под жаром собственных чувств.       Когда-то Томас был уверен, что знает, каково это − любить. Все незнакомые ранее, а оттого и особенные ощущения, которые вспыхивали в нем под воздействием мимолетных взглядов и случайных (а случайных ли?) прикосновений, он решительно объединил под этим понятием, когда признался себе, кем же для него все-таки был Ньют. Томас опоздал с осознанием, ему остались лишь воспоминания о тех эмоциях, которые успело подарить ему присутствие Ньюта, но он не сомневался, что истолковал их верно. Томас полюбил и продолжал любить на протяжении всех лет, проведенных в Тихой гавани, даже если, как он считал, это уже не имело никакого смысла. Существуя неразрывно с этой любовью, он полагал, что быть крепче, чем есть, она вряд ли способна. Но позже, когда Ньют снова появился в жизни Томаса, уверенность последнего была поколеблена: он снова мог видеть, мог дотрагиваться, мог испытывать те самые чувства, которые оказались в сто крат сильнее прежних. Томас понял, что поторопился с выводами, зря установил пределы, и прошлая ночь окончательно убедила его, что у любви границ все-таки нет.       Сейчас, тихо лежа и подсматривая сквозь щелочки между веками, Томас чувствует себя крайне глупо. После всего, что произошло, нелепо наблюдать за Ньютом украдкой, но утро, наступления которого Томас так боялся, все-таки пришло, вытеснив волшебную ночь, и, как знать, вдруг Ньют передумал, вдруг испугался поспешности и принял решение снова отгородиться.       Не проверишь − не узнаешь. Стоит Томасу чуть шевельнуться, как Ньют моментально отрывает глаза от книги. Он захлопывает ее, заложив пальцем страницу, и молча следит за тем, как Томас высвобождается из плена одеяла.       ― Что читаешь?― наконец, избавившись от пут, интересуется тот, подсаживаясь капельку ближе.       Вообще, с превеликим удовольствием он втиснулся бы между Ньютом и стеной, обняв того со спины, но невозможность угадать настрой Ньюта вынуждает выдерживать некоторую дистанцию.       Ньют демонстрирует обложку.       ― Я не рылся в твоих вещах,― оправдывается он.― Заметил, что под столом книга валяется, поднял ее и от нечего делать решил почитать.       ― Ньют,― укоризненно перебивает его Томас.― Если когда-нибудь среди моего хлама снова наткнешься на что-то полезное − бери. Бери все, что пожелаешь, и не спрашивай. И вполне можешь покопаться в завалах, вдруг отыщешь что-то, о существовании чего я забыл.       На лице Ньюта написано сомнение: по непонятной причине более чем резонные уговоры на него не подействовали.       ― Зря не хочешь,― продолжает Томас.― Вот, например, когда-то я искал ложку, а вместе с ней нашел ножницы, и ведь я даже не подозревал, что они у меня есть!       Ньют почему-то смеется.       ― Хорошо, Томми, я понял,― говорит он и, секунду погодя, добавляет:― У тебя там, под столом, целая гора ракушек. Сойдет за полезное или забытое?       ― Про них я помню,― отмахивается Томас и уточняет:― Это Полли подарила. А скоро она и тебе начнет таскать, вообще тогда в них утонем.       Последняя фраза превращает улыбку Ньюта из насмешливой в чуть смущенную и одновременно довольную, будто сказанное показалось ему чем-то невероятно приятным.       ― Вот увидишь: твоя коллекция станет еще больше моей,― не унимается Томас.― Если бы я был Минхо, я бы сказал: «Спорим?»       ― Пожалуй, придется поверить тебе на слово,― отшучивается Ньют и, посерьезнев, продолжает:― Спасибо, Томми. Правда, спасибо за все, что ты для меня делаешь.       И вот за что он все время благодарит? Томас ведь не делает ничего особенного, но если это «ничего» позволяет Ньюту чувствовать себя счастливым, то он готов удесятерить старания. Защитить, оградить от всего плохого, лишь бы только тот позабыл все беды. Томас никогда не заботился ни о ком так, как хотел бы заботиться о Ньюте. Нет, он переживал за друзей, помогал им и желал только добра, но с возвращением Ньюта понял, что в его жизнь пришел самый близкий и, чего греха таить, единственный человек, которому он без сомнения отдал бы всего себя. И окружить того теплом − это самое малое, что можно сделать. Особенно, если от этого тепла тепло и тебе самому.       Неожиданно Ньют подвигается ближе к Томасу, протягивает руку и аккуратно проводит по его волосам.       ― Топорщатся,― поясняет он и, прищурившись, чуть склоняет голову набок.       Ох уж эти непослушные волосы! Сколько раз Бренда советовала «прибрать гнездо», а Минхо издевался, отвечая ей, что торчащими из головы волосяными антеннами Томас принимает сигналы из космоса. Как бы то ни было, тот не обижался и все-таки предпочитал «антенны» короткой стрижке. Стригла его не лучшая в этом деле Бренда, и Томас как мог оттягивал момент, когда придется довериться этому горе-парикмахеру и щеголять потом жуткой косой прической.       Черт, а ведь сейчас он, пусть и с нормальной шевелюрой, но неумытый и растрепанный, выглядит не лучшим образом. Отмахнувшись от навязчивого внутреннего голоса, пытающегося выяснить, с каких это пор Томаса вдруг стал волновать собственный внешний вид, тот под благовидным предлогом предпочитает удрать от изучающего взгляда Ньюта.       Приведя себя в порядок, и напоследок лишний раз поплескав на лицо водой и пригладив волосы, Томас с чистой, в прямом и переносном смысле слова, совестью возвращается обратно. Ньют по-прежнему сидит на койке, снова уткнувшись в книгу. Была не была: Томас плюхается рядом, а потом, как и хотел, устраивается за его спиной, притягивая Ньюта к себе. Тот не сопротивляется, наоборот, расслабив плечи, охотно подается назад, опираясь на Томаса.       Снаружи капли дождя стучат о крыльцо. Еще немного, и мир утонет в воде, неустанно льющейся с неба. Подобная перспектива не испугала бы Томаса раньше, не пугает и сейчас: что бы ни случилось, они выплывут, обязательно, ведь, как говорил когда-то Ньют, главное, что они есть друг у друга.       Ньют мирно читает книгу, пока Томас глупо улыбается его затылку. Он и не подозревал, что с каждой минутой человек способен влюбляться в другого все больше и больше. Минувшая ночь словно дала зеленый свет и распахнула невиданные ранее горизонты. Позволила открыться не только Ньюту, но и самому Томасу, который, сам того не ведая, тоже держал себя загнанным в рамки. Будто ступая на тонкий лед, он боялся сделать неверный шаг, ведь любое неосторожное движение могло повлечь за собой трещину. Зато теперь опора под ногами стала тверже: они миновали опасный участок. И очень хочется верить, что впереди их ждет только хорошее. Наконец-то Томас утянул Ньюта не в очередную передрягу, он оправдает доверие, на этот раз все будет по-другому.       С шеи Ньюта сбегает под воротник красная полоса, наверняка она еще не скоро сойдет, и придется хорошенько подождать, пока на одно напоминание о нерадостном прошлом станет меньше. Но это не беда: новая жизнь обязательно вытеснит старую, и времени на это у нее теперь предостаточно. Пользуясь моментом, Томас жадно подмечает детали, ускользнувшие когда-то от его взора. Вот, например, волосы Ньюта на затылке слегка торчат, образуя непослушный вихор, который раньше прятался за длинной шевелюрой. А еще Томас не знал, что за ухом у того есть родинка, по форме напоминающая каплю, а рядом целая россыпь маленьких. Почти как у него самого на щеке.       В попытках рассмотреть новые мелочи Томас сильнее прижимается к Ньюту. Обхватив его поперек груди, притягивает к себе еще ближе, хотя, казалось бы, ближе уже некуда. Кончиком носа задевает шею, на что Ньют чуть склоняет голову, призывая не отстраняться. Прочертив невидимую полосу вдоль ссадины, Томас мягко, почти невесомо касается губами кожи. Волосы Ньюта щекочут лицо, но Томас и не думает менять положение.       Тусклое утро заглядывает в окно. Несчастное солнце, потерявшее последнюю надежду пробиться сквозь плотные тучи, будто бы покинуло небо, навеки оставив мир прозябать в этой серости. Но Томаса это мало волнует, ведь для того, чтобы на душе было светло, солнце не так уж и нужно.       ― Гляди-ка,― обернувшись, вдруг произносит Ньют.― Тут в книге записка лежит.       ― Что там?― интересуется Томас, заглядывая через его плечо.― Мазня какая-то,― недоумевает он, когда Ньют разворачивает сложенный пополам листок бумаги.       ― Судя по всему, это твой портрет, тут написано «Томас»,― указывает Ньют на корявые, пляшущие во все стороны буквы под неумелым рисунком.       Приглядевшись получше, Томас вспоминает, как, дорвавшись однажды до карандашей, Полли устроила целую выставку собственных художеств. Личными портретами были одарены все: начиная от Бренды, заканчивая Галли. Минхо был очень рад посмеяться над бровями последнего, которые на рисунке получились неотличимыми от настоящих, чем доводил того до белого каления. Свое же изображение Томас получил, приправленное словами: «Улыбайся, как он, и никогда-никогда не грусти». Похоже, Полли надоела его печальная мина, вот она и запечатлела Томаса счастливым, чтобы с его лица хотя бы на бумаге стерлось уныние.       ― Это Полли нарисовала,― сообщает сейчас он, пока Ньют с любопытством разглядывает художество.       ― Похож,― улыбается тот, делая вид, что сравнивает реальную физиономию Томаса с карандашной.― Рисунок простой, но попадает прямо в яблочко.       ― А вот и нет,― зачем-то спорит Томас.― У меня не такой глупый нос.       ― Такой, но не глупый,― отвечает Ньют.― Я бы сразу тебя узнал. Да хотя бы по родинкам,― добавляет он, потянувшись рукой к щеке Томаса, на чьем лице от прикосновения сама собой появляется довольная улыбка, почти такая же, как у нарисованного.       Ладно, и впрямь похож, можно даже согласиться и с дурацким носом, который, как ни крути, всяко лучше бровей Галли.       ― Кажется, ты очень нравишься этой девочке,― замечает Ньют, откладывая рисунок в сторону.― Половина твоей хижины завалена ее дарами.       Томас лишь пожимает плечами: их дружба с Полли сложилась сама собой. И он, вроде бы уже взрослый, чувствовал себя легко и непринужденно в компании человечка, вчетверо его младше.       ― Я не представляю, какой была бы жизнь без нее,― признается Томас.― И не хочу представлять. Если бы не Полли, я, наверное, скис бы окончательно. Я замкнулся, зациклился на том, что случилось, и никак не мог переступить через тот самый день. Полли ни о чем не знала − ей никто не рассказывал подробностей − но так старалась мне помочь, поддерживала так искренне, что у меня не было права опускать руки, понимаешь?       ― Понимаю,― кивает Ньют.       ― Таскала мне всякую ерунду, пытаясь порадовать, и я храню все это барахло, ведь оно дорогого стоит. Бренде и Фрайпану повезло иметь такую дочь.       ― Повезло,― эхом отзывается Ньют.       Отвернувшись, он ерзает и опять усаживается к Томасу спиной, чуть отодвинувшись от него. Оба погружаются в молчание, и тогда Ньют вновь открывает книгу. Томас замечает неладное, когда по истечении нескольких минут тот совершенно не торопится переворачивать страницу. Будто почувствовав это замешательство, Ньют вдруг тихо произносит:       ― Что будет дальше, Томми?       Томас ожидал услышать что угодно, но только не этот вопрос, вполне невинный и рядовой, но почему-то вынуждающий насторожиться.       ― Не думаешь же ты, что я расскажу тебе весь сюжет? Читай и узнаешь,― пытается он отделаться шуткой, но выходит скверно.       Ньют отрицательно качает головой.       ― Я не о книге,― в его голосе слышится отчаяние.― Я о том, что нас ждет.       ― У нас все хорошо,― Томас силится придать голосу твердости, но тревога заставляет его предательски звенеть.       Черт возьми! Все ведь действительно было хорошо, даже лучше, чем просто хорошо. Только что Ньют выглядел вполне довольным жизнью, как вдруг его настроение так разительно переменилось.       ― Что будет дальше?― повторяет тот.― Когда-нибудь ты, возможно, захочешь семью, и что тогда?       Вот в чем дело. И когда Ньют научится сразу выкладывать то, что его беспокоит, а не мучить себя неведеньем? Томас снова придвигается к нему поближе в надежде, что сей жест каким-нибудь чудесным образом позволит Ньюту почувствовать то тепло, что поселилось в душе у Томаса, то счастье, которое он обрел только благодаря лучшему, но почему-то такому неуверенному в себе человеку.       ― Я хочу, чтобы семьей для меня стал ты.       Томас не успел даже задуматься, как прозвучит эта фраза, но решил, что она окажется куда эффективней затянутых уговоров и объяснений. Он по-прежнему не хотел давить на Ньюта, торопить его и навязывать ему свою персону, но, несмотря на это, посчитал, что самым здравым выбором будет сказать ему правду. И пусть Томас понятия не имеет, куда в дальнейшем свернет жизнь, но не сомневается, что все ее зигзаги, петли и виражи хочет пройти бок о бок с Ньютом и ни с кем другим.       Ньют прекращает нервно кусать губу, а его брови перестают хмуриться.       ― Знаешь, скольких девиц пытались подсунуть мне эти свахи?― окрыленный успехом, несется дальше Томас.― Никто мне не был нужен. И если за эти годы ничего не изменилось, то уже не изменится никогда. Я давно это осознал и на этот раз все сделал правильно.       ― Ты всегда все делал правильно.       Томас с подозрением косится на Ньюта. Смеется тот, что ли? Да он запорол все, что только мог, а если что-то и шло по плану, то только благодаря невероятному везению и воле случая. Он проявлял бешеную активность, пытался уладить проблемы, с которыми не под силу было справиться, и жаль, что это вызывало у остальных одобрение, а не желание его осадить.       Вместо того, чтобы с азартом кидаться в очередную передрягу, стоило направить эту энергию в иное русло: побольше думать и начать наконец прислушиваться к своим чувствам и мыслям. Жить сегодняшним днем, не теша себя надеждой отсрочить самокопание, чтобы вернуться к нему позже, прекрасно будучи в курсе, что «позже» в любой момент может стать «поздно».       ― Ньют,― зовет Томас, и тот устремляет на него вопросительный взгляд.― А когда ты понял, что, ну... ты и я...― Томас мнется, подбирая слова, но к его счастью Ньют улавливает, о чем идет речь.       ― Когда ты полез на ночь в лабиринт, и мне это не понравилось больше, чем должно было,― отвечает он.       ― Ты волновался за меня?― губы Томаса невольно начинают разъезжаться в довольной улыбке.       ― Странно, правда?― закатывает Ньют глаза.― Алби, Минхо и какой-то полузнакомый шнурок подарили мне бессонную ночку. И нечего ухмыляться,― тычет он острым локтем Томасу в ребра,― я был уверен, что вы трое − покойники. Некогда было размышлять, почему новичок заставил меня побеспокоиться не меньше, чем друзья, но для себя я этот факт отметил.       У Томаса никак не выходит перестать, как выразился Ньют, ухмыляться, но на смену приятным ощущениям постепенно приходит смущение: он давным-давно стал небезразличен Ньюту, но пока тот с осознанием подходил к своим чувствам, старался в них разобраться и привести к общему знаменателю, он, Томас, не видел дальше собственного носа. Вернее, не хотел видеть, и теперь его гложет совесть.       ― Я такой идиот,― заключает он.― Из-за меня мы потеряли столько времени.       ― Ты не идиот,― мягко поправляет Ньют.― Ты просто был занят.       Так занят, что бежал от очевидного, так занят, что не удосужился договориться с самим собой. Отчаянно и безуспешно пытался найти успокоение в Терезе, что со стороны казалось болезненной привязанностью, к тому же, как последний гад, волочился за ней на глазах у Ньюта. А тот вместо того, чтобы согласиться, еще пытается его оправдывать.       ― Нет, идиот, самый настоящий,― упрямо спорит Томас.― Все могло быть иначе.       ― Чему быть того не миновать,― пожимает плечами Ньют.― Я ни о чем не жалею.       «И я прошел бы через все это снова и не стал бы ничего менять». Даже спустя годы, Ньют все так же верен выводу, который в свое время задел Томаса за живое, ведь сам он изменил бы многое.       Дождь, ставший уже родным, продолжает напевать свою заунывную мелодию. На этот раз целовать Ньюта под знакомый стук капель получается совсем не так, как ночью. Прежнее помешательство уже не затмевает разум, позволяя в полной мере насладиться бережным касанием губ с привкусом благодарности и заботы. Ни грамма требовательности, ни секунды настойчивости, но для Томаса поцелуй все равно похож на то, как дышит тонущий человек.       И Томас не может надышаться, он растворяется в Ньюте, когда тот, обхватив его обеими руками, притягивает к себе; любовь переполняет каждую клеточку тела, когда Ньют прижимается губами к его виску.       ― Томми,― шелестит он над ухом.― Насчет твоих слов о семье... Я тоже этого хочу.