Восемь часов.

Я с каким-то хриплым стоном вырвалась из сжимающего виски небытия, пытаясь осознать себя здесь и сейчас, но, увы, все минувшее видилось настолько размытым, что кажется, будто я только что очнулась после долгого сна — липкая, неприятная паутина нечетких воспоминаний держала меня, пока я фокусировалась на реальности, в которой оказалась. Как ни удивительно, но я обнаружила себя за столом — пустым деревянным столом, похожем на обеденный. По столешнице скользил узкий луч направленного света, причем источник определить было невозможно. Похоже было скорее на лампу над головой, только, взглянув наверх, я не увидела ни этой лампы, ни чего-либо еще: кромешная тьма, обнимающая неуютное пустое помещение. Абсолютно, совершенно, идеально пустое. Ни шороха, ни постороннего звука, ни признака чьего-либо присутствия поблизости — реальность начиналась и заканчивалась за этим зловещим столом. Охваченная опасениями, я резко повернула голову в разные стороны — нигде, ничего! Томительная, жуткая, сосущая пустота действительности, погруженной во мрак.       — Здравствуй, София. Голос — обрывистый и резкий, словно порез по тонкой коже, звучал еще более неправдоподобно в этой стерильно безмятежной пустоте.       — Где я? — продолжая озираться, я сразу задала один из своих главных вопросов, ожидая какой угодно ответ — путанный и невразумительный, длинный, пресекающийся объяснениями, а получила всего три сухих слова.       — В Мире Смерти. Я сосредоточилась, пытаясь выловить из густоты мрака лицо собеседника, и лихорадочно сопоставляя все, что обрывисто доносила мне память: зелень, яркое солнце, бег по лугу с дочкой...       — Где ребенок? — немедля прозвучал следующий вопрос. Да плевать, по большому счету, в каком я оказалась мире, хоть в Зазеркалье.       — Какой ребенок? Голос был не то, чтобы удивленный — бесцветный. Ни заинтересованности, ни участливости, ни издевки — сложно было понять, как расположен неопределимый собеседник. Вообще ничего не возможно было понять, кроме того, что говорил со мной некто явно мужского пола.       — Мой ребенок, — решив брать инициативу в свои руки, процедила я довольно резко и грубо. Возможно, в беседе с незнакомцами и не следовало сразу выпускать когти и скалиться, но лучше все же было сразу обозначить свою категоричную позицию.       — А, твой. На земле, — так же спокойно ответили мне, и я заметила, как в полосе света на столе появилась иссиня-бледная мужская рука. Больше ничего пока не было видно, потому как незнакомец будто нарочно держался за пределами освещаемого куска стола. Первая волна тревоги и гнева схлынула. Осознав, что, по крайней мере, дочери не угрожает опасность, я чуть поумерила пыл и все же перешла к непосредственно первоплановой сейчас задаче – разведыванию обстановки.       — Что вообще происходит? Куда и почему я попала? И кто вы такой? — настороженным каскадом выдала я, пытаясь лихорадочно сообразить, угадать, проанализировать имеющиеся факты... Но в голове звенела такая же пустота, как вокруг, а воспоминания смешались в сплошное неразличимое пятно, подернутое мутной дымкой.       — Прямым экспрессом из Чистилища, — пояснили мне, пока я пыталась в тусклом свете разглядеть хотя бы себя, и, охваченная ледяными оковами ужаса, ощупать собственное тело. — Да, совершенно верно, — сипло подтвердил незнакомец, очевидно, заметив мои порывистые попытки обличить себя на материальном уровне. — Ты действительно умерла. Я тряхнула головой, пытаясь привести беспорядочный поток сумбурных мыслей, воспоминаний и фантазий к общему знаменателю, но картина упорно не желала складываться. Что есть действительность, и что — иллюзия? С какого момента в обрывочных воспоминаниях стоит считать пережитое не более, чем призрачным фантомом реальности? Пока я лихорадочно соображала, что вообще происходит, мой нежданный собеседник продолжил, игнорируя мое очевидное смятение.       — Итак, как я уже сказал, ты умерла. Теперь у тебя есть несколько путей: ты можешь отправиться обратно в мир, переродившись в другом теле и другой жизни; можешь бродить бесплотным духом по земле — хотя не советовал бы — а можешь повиснуть в том состоянии, в котором ты есть сейчас. Между мирами, не принадлежа ни тому, ни другому. Я почти физически ощутила, как во мне свинцовой волной поднялось отчаяние, приходящее с осознанием. Зачем, зачем он говорит все это, зачем еще сильнее рвет мне душу? — хотя, сейчас я и есть одна всего лишь душа. Он просто рвет меня на части своими безучастно холодными и будничными словами.       — Зачем мне это знать?! — хотела крикнуть я, но получился какой-то хриплый вскрик, заглушенный подступающими волнами рыданий, которые не вырвутся наружу. — Ведь это в любом случае конец. Тупик. Финальная стадия. Конечная остановка.       — Ну, к чему же столько безысходности? Выход есть из любой ситуации, — произнес он как-то излишне маслянисто, и я против воли вскинула взгляд, чтобы поймать выражение, с которым он смотрел на меня. В проклятой тьме по-прежнему было ничего не разглядеть, но можно ориентироваться даже просто на его тон. Ни тени скорби или сочувствия — разве самому воплощению смерти есть дело до тех, кто с нею впервые столкнулся? Я — не просто капля в море. Я — крохотная песчинка на необъятном пляже, о который бьются волны бездонной Леты.       — Видишь ли, теоретически я вполне могу совершить пару несложных действий, с легкой руки отправить тебя назад, в твою реальность, и ты будешь нянчиться с ней до тех пор, пока снова не угодишь в объятия смерти. Но это, как ты понимаешь, уже будет услуга, а за услуги нужно платить.       — Чем я могу заплатить? — не слыша себя, выдавила я, и ответ тотчас пришел сам собой. Демон. Страж. Хозяин загробной жизни и мятущихся душ. Что ему еще может быть нужно? — Забирай меня себе, когда я умру, все равно не очень-то надеялась на путевку в райский сад.       — Понимаешь ли, какое дело… — словно бы задумчиво протянул собеседник, — ты мне не особо нужна. Гроттеры и Переходовы постоянно взращивали в своем роду славных темных магов, но в данной ситуации их потомок меня не интересует. Я могу взять твою душу, но она не станет равноценной платой за возвращение. Он уничтожал мою последнюю надежду вернуться к своему ребенку: растить ее, смотреть, как она делает первые шаги, как смеется и произносит «Мама» своим переливчатым голосом. Оставшись там, с некромагами, она уже не вырастет такой чистой и беззаботной девочкой, которая бегала по лугу, собирая ветки и цветы для трогательного букета. Они сделают ее хладнокровной и безжалостной жрицей Смерти, не знающей, что такое Свет. И не потому, что они отвратительные моральные уроды, а потому, что они не умеют иначе. Это их мир — мир, в котором они выросли — а другой, настоящий, существует только с тем, чтобы уметь в нем выживать.       — Однако, кроме своей души, можно расплатиться чужой, — тем временем продолжал мой узурпатор, не замечая моего колебания. Если сейчас он потребует Таню или саму малышку – провалюсь в Тартар, но не обреку их быть коллекционными сувенирами на полке Мрака. Собеседник выдержал смысловую паузу, чтобы я подготовилась внимать гнусной информации. — Меня крайне интересует молодой некромаг. Глеб, кажется, да? Я редко запоминаю земные имена, слишком наносная шелушистая информация… Я не слышала последних слов, медленно переваривая сказанное. Продать. Ему. Душу. Бейбарсова — это и есть мой шанс? Моя путёвка в привычный мир, с которым я рассталась, если разобраться, как раз по вине самого некромага?       — Как это сделать? — моментально уточнила я, на ходу перебивая еще какие-то аргументы, которые до меня пытались донести.       — Сделать что? — деликатно уточнил собеседник, но я почти уверена, что в тот момент хитрая тонкая усмешка растянула его рот.       — Как мне это сделать? Как завещать тебе его?       — Скорое решение, — констатировал говорящий, однако, без тени удивления в бесстрастной интонации. —Я полагал, ты будешь мучиться выбором чуть дольше.       — У меня нет причин печься о его душе. У него ее даже нет, так что даже не представляю, за чем ты так гонишься.       — О, поверь, она у него есть, причем крайне любопытная и очень своевольная, — заверил меня собеседник. — По желанию она в руки низачто не пойдет, а вот если ее чуть-чуть подтолкнуть в нужном направлении… «Подталкивать», видимо, как раз мне и придется.       — Так что? Каков этот процесс? — напомнила я, отвлекая неведомую сущность от восхищения Бейбарсовской душой.       — Ничего технически сложного. Ты возвращаешься в свой бренный мир в комплекте с необходимым Знанием, считываешь ауру некромага и проводишь ритуал. Дел на несколько часов, — словно бы равнодушно бросил он. Я не была настроена столь оптимистично, как беспечный слуга Мрака, не привыкший, очевидно, к факту бессилия в любых его проявлениях.       — Ну и как я буду проводить этот ритуал с Глебом? Свяжу макаронами? Мне с ним не справиться, — с сомнением протянула я.       — Тебе не надо ни с кем справляться, — заверил меня беседчик. — Все, что тебе нужно от него — это аура, считанная путем физического контакта, так что ничего серьезнее, чем дотронуться, не потребуется. Я на миг зависла в мыслительном процессе, переваривая уже полученную информацию и сопоставляя с тем, что помнила о жизни. Безликий не преминул воспользоваться паузой, и, точно торговка на рынке, принялся заманивать меня привлекательностью сделки.       — Душа некромага достаточно дорога, чтобы ты получила все, что захочешь, — напомнил он. — Просто попроси, и ты получишь. Я недоверчиво тряхнула головой, от чего пшеничная прядка упала прямо на лицо. Я с раздражением смахнула ее, нахмурено взирая на своего собеседника.       — Мы уже договорились о цене – моя возвращенная земная жизнь. Все, что кроме, мне не нужно, это малодушие.       — Это — равноценная сделка, — настаивал сотворенец Мрака, изрядно раздражаясь моим упрямством в принятии его "подарков" — Ты получаешь ровно столько, сколько даешь. Поверь мне, если я готов платить, то оно того стоит. Его лицо случайно попало в полоску света, но на такое короткое мгновение, что я не успела ничего разглядеть. Только поняла, что он испытующе взглянул на меня, хотя мне показалось, будто он заглянул в меня. Что, в принципе, неудивительно, раз сейчас я — голая сущность без оболочки.       — Вместе со Знанием, нужным для проведения ритуала, ты получишь некоторый уровень некромагического дара, — спокойно пояснили мне, хотя вопрос еще даже не был задан. — Но тебе ведь этого недостаточно, не так ли? Выросшая в тени своей сестры, ты же всегда мечтала быть особенной. Так будь ей! Возьми свое право. Я растерянно смотрела прямо перед собой, а в голове со скоростью света крутились мысли. Шанс прожить интересную, очень долгую жизнь — тем более, что теперь было, для кого ее прожить — в обмен на душу Бейбарсова? Таня в моей ситуации, безусловно, включила бы моралистку и грубо отказала демону, предпочтя вечно страдать, витая укоряющим духом. Но я — не Таня. И никогда ею не была, хотя меня так любили пришивать к ее яркой личности, что я практически утратила свою. "Сестра Тани Гроттер" — клеймо, поставленное на мне с того момента, как я переступила порог Тибидохса. Клеймо, от которого у меня появилась возможность избавиться.       — И какие будут подвохи? — наслушавшись со времен Тибидохса лекций о том, что ни одна сделка в потустороннем мире не является чистой, деловито осведомилась я, все еще пребывая в некоторых колебаниях. А вдруг он подставит меня так, что Бейбарсов раскусит всё до того, как я выполню свою часть уговора и убьет — тогда, формально, демон может отказаться от обещания, и я просто окажусь в том же положении, что и сейчас, только без выигрышного билета.       — Никаких. Зачем мне обманывать тебя? ― раздраженно бросил собеседник, очевидно теряя терпение. ― Ты выполняешь работу — ты получаешь за нее плату. Это единственно возможный расклад ситуации.       — А если я не справлюсь сама?       — Кто сказал, что ты должна будешь сама с чем-то справляться? Ты получишь Знание, но, в прибавок к этому, я буду сопровождать тебя. Промахи недопустимы, и я позабочусь о том, чтобы их не было.       — Тогда отчего бы тебе самому не спуститься и не провести все это? Зачем такая сложная схема? ― продолжала выпытывать детали я в поисках лазейки, через которую хитрый мраконосец обязательно просочится, чтобы расторгнуть сделку, предварительно получив все, что ему от оной нужно. Он ощутимо поумерил свой пыл, на удивление снисходительно относясь к тому, что я не имею представления обо всем процессе.       — Я уже говорил, что этот мальчишка не так прост, как может показаться. Он умен, он обучен осторожности и перестраховке. Пока он ни разу не допустил оплошности, за которую можно было бы зацепиться и провести обряд привычным способом — на изображении или крови. К тому же, нам не дозволено материализовываться в вашем мире, ― безликий выдержал паузу, словно наскребая дополнительные аргументы. ― Ну и, не стоит забывать о том, кто ты для него – простая девчонка с едва натянутым до тройки уровнем светлой магии. Он тебе не то, что доверяет – он тебя особо и не воспринимает как угрозу. Я поморщилась, понимая, что даже сейчас, с абсолютно чистым сознанием, я не в состоянии воспринимать запутанные схемы, а излишняя информация только перегрузит мозг. Мне нужен простой план и гарантии — остальное отмел отголосок разума, внезапно ставшего эгоистичным и расчетливым. Я даже ужаснуться не успела: вот она какая, на самом деле, моя душа.       — Как ты тогда проследишь за моими действиями, если не можешь находиться в нашем мире? — спросила я на автомате, и тут же поняла, насколько глуп этот вопрос — поняла по еле слышной усмешке, растворившейся во мраке помещения.       — Я буду в твоем сознании, — последовал вполне ожидаемый ответ, и я восприняла эту информацию уже как данность.       — Прекрасно, — пробормотала я себе под нос. — Всю жизнь мечтала делить свои мозги с потусторонним существом, как раз для счастья не хватало. У посланцев Мрака, приторговывающих возвращением к земной жизни за свои или чужие души, с чувством юмора, видимо, неладно. По крайней мере, мой тонкий сарказм ускользнул от него — ну или же он просто был слишком сосредоточен на конечной цели.       — Ближе к насущным вопросам, София. Потом будет куда сложнее объяснить твое внезапное воскрешение.       — Я согласна, — не колеблясь, выдала я слова, о которых, возможно, придется пожалеть, но тут же поняла, что не пожалею — стоило только воспроизвести в памяти расплывчатое лицо малышки с едва уловимыми чертами. Я вернусь к ней и ради нее. Чтобы то, что я пережила в иллюзорном Чистилище, стало реальностью. Только с другим концом.       — Тогда к делу, ― деловито выговорил мой собеседник, и, прежде, чем я успела различить в мелькнувшей полосе света два выжигающе-алых рубина глаз, резко толкнул меня в грудь, вновь погрузив в небытие.

***

Выброс в реальность облекся для меня такой страшной болью во всем деле, что я не сдержала какого-то хриплого, протяжного стона. Каждый миллиметр организма, казалось, налился свинцом, мыщцы даже при отсутствии движения отзывались ноющей болью, а тела от низа живота и до шеи я вообще не ощущала. Открыть глаза? Сейчас это непосильно. Еще хуже, чем во время родов, еще более страшно — та боль обещала рано или поздно закончиться, а эта, кажется, не закончится никогда. "Да что за...?!" — бегло, стремительно пронеслось в голове прежде, чем я поняла, что замерзаю. Это было нечто сродни погружению в ледяную воду — как-то раз, курсе на третьем, я вынуждена была лезть по поверхности льда, плотным покрывалом обнявшего Тибидохский пруд — и, разумеется, провалилась в воду, ибо на дворе стоял уже конец февраля, а с моей стороны крайне самонадеянно было слишком доверчиво наваливаться на ледяной покров. "Холодно!" — скажет всякий нормальный человек, едва его конечность опустят в замерзшую субстанцию, сотней и тысячей крошечных иголочек обхватывающих кожу, впивающихся в плоть. А что вы скажете, когда вас замуруют в лед? Это странное, странное и страшное ощущение вышло из груди, откуда-то из глубин бешено колотящегося сердца, коснулось сперва всего корпуса, затем плавной волной потекло по рукам и ногам, перешло на плечи, шею, лицо... Непривычно пугало меня это чувство, это непонятное и смутное состояние, что я обретала — но, вместе с тем, изумляющей искрой поразило меня осознание того, что я по крайней мере, ощущаю тело. Пока я все равно не могла пошевелиться — словно чужие, конечности намертво приковались к той твёрдой поверхности, на которой я лежала. Но я уже не находилась в какой-то пространственной невесомости, в мутном вязком киселе. Четкость наступила неожиданно, а последней ушла боль — словно она еще какие-то пять минут назад не терзала мое тело. Еще один снисходительный подарок безликого или просто особенность, которой мне теперь суждено обладать до конца жизни? Когда я открыла глаза, то ничего особенно не изменилось. Я увидела банальный темный потолок помещения, погруженного в полумрак. Где-то в изголовье моего лежбища, коим оказался стол, на почтительном расстоянии горела свеча, бросая отсветы на стены. И уйма крови вокруг — ею заляпаны стены, забрызган пол, и даже залит стол, на котором я лежу. Сразу после осознания картин реальности пришло восприятие звуков. Чуть вдалеке — кажется, в соседнем помещении — слышны были горестные всхлипы, шаги и приглушенные разговоры. Людей довольно много — человек пять говорящих, плюс тихие рыдания. Я осторожно села, упираясь руками в деревянную столешницу. Из-за смены положения ткань, накрывавшая меня, сползла, и я поняла, что совершенно голая. Нельзя сказать, что это сильно обрадовало, но сейчас даже не хотелось думать о том, кто мог меня лицезреть в подобном виде. Теперь, оглядевшись, я поняла, что нахожусь на кухне в алтайской землянке — весьма своеобразное местечко для возвращения из Мира Смерти, но радует хотя бы, что еще не в гробу. Голоса доносились из соседнего помещения — то есть, из гостиной, не отделенной даже дверью, и я могла разглядеть, что там горит яркий свет. Могла разглядеть чье-то отражение в зеркальной глади стеклянной рамки, которая висела на стене. Но, главное, за что цеплялся взгляд сейчас — это то, за чем я вернулась; то, за что распорядилась чужой жизнью. Я увидела почти прямо перед собой огромную, явно наскоро сколоченную из подручных материалов колыбель.