Глава 2. Старые слова для новой песни
30 марта 2018 г., 20:13
Первым порывом было броситься вперед и скорее склониться над моей девочкой, убедиться в том, что я вижу те же румяные щечки и пшеничные волосы, как в той иллюзии, где я умудрилась ее потерять. Но, во-первых, не надо было никого пугать своим внезапным появлением, а, во-вторых — мало ли, кто окажется там, за перегородкой, чтобы я вылетала им навстречу в чем мать родила.
Размышления о том, как бы поадекватнее явиться присутствующим, прервались коротким, но громким требовательным криком — сперва я не поняла, откуда он исходит, но потом, когда сразу несколько фигур из соседнего помещения, ввалившись, обступили колыбельку, осознала, что это плачет моя дочка.
— Что такое? — непривычно ласково проворковала девушка, чьи кудри цвета горького шоколада ниспадали до самой кроватки, над которой она склонилась. И кто бы мог подумать, что Жанна Аббатикова способна на такой тон? Она вынула сверток из колыбели, но я с такого расстояния не могла ничего особо разглядеть; потом прижала к себе с осторожностью, а мне захотелось стереть зубы в порошок от обиды.
— Дай мне, — вдруг громко сорвалось с моих губ, да так резко, что даже Жанна вздрогнула. Посмотрела на меня — и словно весь мир, заботливо выстроенный ею в виде план-макета на будущее, разрушился. Сколько эмоций мелькнуло в графитовых глазах некромагини — злоба и неприятие, обида, недовольство, разочарование и боль... — Дай! — настойчиво повторила я, поправляя простыню, наброшенную на тело и протягивая руки.
Находящиеся в гостиной активно зашевелились, реагируя на новый звук голоса. В проход между комнатами мигом влетела Таня — заплаканная, с распухшими от непрерывных долгих рыданий глазами, с дрожащими руками и не верящим взглядом.
— Соня! — наконец закричала она, бросаясь ко мне и сжимая в объятиях.
Я неловко похлопала её по плечу, отвечая на объятие, а, когда она отстранилась, передо мной уже возвышалась хмурая и мрачная, как гроза июльским деньком, Аббатикова, вцепившаяся мертвой хваткой в довольно увесистый сверток. Некромагиня не спешила двигаться, лишь нервно поджимала губы — она была недовольна, расстроена, обозлена — но тут же со стороны дверного проема ее настиг укорительно-предостерегающий голос Свеколт:
— Жанна.
Всего одно слово, оброненное второй девушкой, одно незаметное движение головой из стороны в сторону, одно мерное покачивание чуть отросших мелких кудрей в такт движению Лены — и ее сестра по дару, окончательно сдавшись (а, может, подчиняясь чему-то) протянула мне ребенка. Замерев, я приняла на руки спелёнутого младенца, тут же жадно впиваясь взглядом в маленькое личико с закрытыми глазами, и… выдохнула изумленно: со лба спадали редкие и тонкие чернильные прядки, совсем не похожие на те золотистые кудряшки, что я видела у своей дочки в перспективе. Бывает, конечно, с возрастом волосы ребенка меняют оттенок, но, обычно, они, наоборот, темнеют…
Я бегло оглянулась по сторонам: никто и ухом не вел, лишь напряженно вглядываясь в мои действия. Мне не шибко хотелось сообщать кому-либо о том, что я пережила и видела, и я выдвинула свое удивление в качестве предположения:
— Странно, я отчего-то была уверена, что у нее будут волосы светлее, — растерянно поделилась я с Таней, и тут же поймала её непонимающий, полный такого же смятения взгляд.
— У нее? — с каким-то особым нажимом осторожно переспросила она, и я уже начала подозревать неладное, как ответ пришел с другой стороны — оттуда, где, скрестив руки на груди, грозным истуканом стояла Аббатикова.
— Это мальчик, — холодно бросила она, сжимая и без того тонкие губы в напряженную ниточку.
Я вертела головой из стороны в сторону, переводя беспомощный взгляд с некромагинь на сестру, но нигде не видела опровержения этих диких слов. В отчаянии тут же смотрела на ребенка — и вновь ни одного спасительного довода. Гораздо крупнее, чем обычные новорожденные дети, с более — сформированным, что ли? — лицом: серьезным, безмятежным, точно восковым. Не шевели он во сне маленьким вздёрнутым носом и темными, едва намеченными линиями бровей — подумала бы, что держу в руках человекоподобную игрушку, выполненную с безукоризненной точностью по образу и подобию настоящей.
А ведь так оно и есть — по образу и подобию, только отнюдь не живого малыша, а своего отца. Замесь диких черномагических ингредиентов и крови некромага, он призван быть его точной копией. Инкубаторским выродком, выращенном во мне, как в теплице. Волосы, черты лица, глаза, смуглая кожа — все его, его! Он не настоящий, не мой!
Если не уловив, то уж точно предупредив мое состояние, бдительная Жанна в мгновение ока подлетела ближе и безо всякого сопротивления с моей стороны забрала у меня ребенка. Не сделай она этого, я бы, наверное, бесконтрольно выпустила почти ненавистный сверток из рук.
— Сонь, ты что? — уж кто-то, а сестра безошибочно угадала мое настроение, и коснулась обнаженного плеча своей обжигающе горячей ладонью, от чего я невольно вздрогнула. В сочетании с моим нынешним состоянием это движение больше напомнило судорогу.
— Убери его, — почти прошипела я, яростно сжимая в кулаке хлопковую простыню, да так мощно, что пропитанная кровью ткань жалобно потрескивала. — Убери к черту отсюда.
Кидая на меня исполненные непонимания и презрения взгляды, воспитанницы алтайской ведьмы покинули помещение, унося с собой маленькое чужое отродье.
Я осталась наедине с Таней и со своей отчаянной, неистовой болью, которая голодным волком вгрызалась мне в нутро и причиняла мучения куда более сильные, чем недавние физические истязания.
— У меня должна была быть дочка, — чуть не плача, проговорила я в пустоту, тупо глядя в пустоту перед собой. — С русыми кудряшками. Откуда он взялся? — последняя фраза вырвалась с каким-то исступленным хрипом, и я ощутила, как внутри меня поднимается почти осязаемая волна бессильной злобы, которую ни в коем случае нельзя было выпускать наружу. Последняя мысль пришла скорее на автомате, де-факто, я даже не могла объяснить, откуда взялась эта уверенность в безоговорочной правоте.
Таня озабоченно коснулась моего разгоряченного тела — теперь у нас была одинаковая температура, и прикосновение теплых рук сестры не вызывало дрожи — и попыталась что-то сказать, но в проходе образовалась Лена — привычная, буднично-сосредоточенная Лена, без квохчущей Аббатиковой и без ребенка. В руках у нее был ворох одежды, который она небрежным движением бросила на стол, где до сих пор восседала я, завернутая в простыню и раскалённая безысходным гневом.
— Мы до последнего момента не могли просканировать ауру, не могли определить пол ребенка и объяснить его неуёмную жажду энергии, — без каких-либо прелюдий, бесстрастно и ровно начала она, словно читая лекционный материал. — Потому, что их было двое. А это уже заведомая гарантия того, что исход не обещает быть радужным.
Я едва ли поверила собственным ушам, вытаращила глаза и даже непроизвольно раскрыла рот от удивления. Нет, мне не открылся смысл жизни и я не познала безгранично светлую любовь к своему дитя — я просто откровенно обалдела от заявленного факта. Двое! Я носила близнецов!
— Один из двойни всегда будет сильнее другого — это закон природы, — тем временем так же хладнокровно и рассудительно продолжила Лена, обогнув стол и облокотившись на кухонную тумбочку. — В случае с магами этот закон зачастую ужесточается еще большей конкуренцией и превращается фактически в борьбу за право жить и обладать Силой. Мы, конечно, не успели изучить этот процесс, но и так понятно…
В голосе Свеколт читалось откровенное сожаление о том, что они не знали раньше о двойняшках — а так бы с охотой распилили мне живот напополам, наблюдая за занимательным процессом «борьбы».
— Девочка, по всей видимости, оказалась слабее, — с какой-то еле уловимой долей горечи в голосе отозвалась Лена: неужели ей жаль малышку? — Она была обречена родиться вообще без дара или родиться мертвой. И даже не знаю, что было бы для нее лучше. Возможно, ей повезло, что она не выжила сразу, хоть Валялкин и пытался до последней секунды ее спасти, — жестко подвела черту некромагиня и чуть повела подбородком, показывая, что ее рассказ окончен и она готова отвечать на вопросы.
На удивление, у меня их не было. Разумеется, их, по сути-то, было выше крыши, но они все риторические, с театральным заламыванием рук и стенаниями «Ну почему вы не спасли мою девочку?!»; «На кой черт мне эта клонированная пародия на Бейбарсова?!» и далее примерно в том же духе. О том, что я не выдержала родов и отправилась, к сожалению многих, в недолгий вояж на тот свет, я прекрасно осведомлена, о своих перспективах знаю гораздо лучше них — тем для разговора нет.
Однако, как оказалось, ни в чем не заинтересована была тут только я одна.
— Как же Соне удалось выжить? Вы так долго качали ее сердце, и ничего… И порезы, переломы… она же как новая! — захлебываясь в количестве вопросов и собственной бездонной пучине недоумения, бурной тирадой выдала Таня. Бедную сестру, которая, по всей видимости, успела прибыть к самому интересному моменту — к моей безрадостной кончине — ни о чем не удосужились проинформировать.
Свеколт, ожидавшая, очевидно, каких-то других вопросов, неоднозначно дернула тонким плечом.
— Подозреваю, она успела напитаться энергетикой места и преобразовать ее в магию внутри себя, — бросив на меня короткий взгляд, пояснила она терпеливо. — При непрерывном длительном контакте с колоссальным объемом тёмной энергии, она поглощается организмом мага и трансформируется в силу. Плюс дети, которые буквально дрались из-за своего дара — то есть, внешний им был не нужен, они использовали только энергоресурсы. Соня целиком впитала его в себя.
— Ты хочешь сказать… Соня теперь — некромаг? —недоверчиво выдохнула Таня, переводя неодобрительный взгляд с Лены на меня.
— Нет. Сама энергетика, пусть и щедро впитанная, без знаний и опыта не столь значительна, — Свеколт снова пожала плечами, почти снисходительно. — Я бы даже назвала это начальной предрасположенностью. Какого уровня она достигла, мы так сразу не узнаем. Но, раз она смогла регенерироваться, это уже далеко не самая первая ступень.
В этот момент я была почти готова благодарить Леночку — о, как складно все образумилось и встало на свои места, что мне даже не придется выдумывать небылицы про влияние астрального тела на физическое, про перекачку ментальной энергии, которая теоретически могла бы повлиять на мои силы… Одну минутку, откуда мне это известно?
«Я же сказал, что ты получишь Знание» — вдруг зашипел голос где-то в голове, и я испуганно покосилась на девушек — нет, ничего не заметили и не услышали. Таня медленно, как удав кролика, переваривала полученную информацию, а Лена пока терпеливо ждала развязки нашей беседы. Радостно, но почти пугающе странно было то, что некромагиня при всей своей сосредоточенности не ощущала присутствия лишней сущности во мне — да я и сама, признаться, не ощущала никакого инородного дискомфорта, кроме отозвавшегося в сознании голоса.
— Я бы переоделась, — с усталым вздохом проговорила я, хотя, чего таить, сил в себе ощущала на целую новую жизнь вперед. — И воздухом подышать хочется. Сколько я провалялась?
Лена покосилась на меня странно, с тем же вежливым недоумением, что и остальные: неужели они все ожидали, что я брошусь на ребенка с объятиями, рискуя придушить его своей всепоглощающей лаской и заботой, как Жанна Аббатикова? Нет уж, пусть некромаги впадают в эйфорию по поводу узревшего свет выродка, пусть сами растят его — всё равно, не противясь своей природе, он рано или поздно потянется к мертвой материи, к черной магии. Вырастет эдакий мрачный сверх-роковой мальчишка с косой ухмылочкой своего папочки, загадочно покручивающий амулеты-вуду. Надо будет предложить им назвать его Мини-Глеб — если, конечно, он уже не наречен каким-нибудь Танталом (как изначально требовала Жанна).
— Умерла в родах в середине ночи, — отрапортовала Лена. — Сейчас утро.
***
Одежда, которую принесла мне Лена, явно была не моя и не Танина. Возможно, кого-то из девочек или из Древнир ведает, каких запасников, но мне, в целом, нравится: плотные черные штаны, утепленной подкладкой обхватывающие ноги, а в качестве верхней части — теплый светлый кардиган и спортивная куртка. Совсем вылетело из головы, что на улице глубокая осень, окончательно и бесповоротно отнявшая позиции у золотого позднего лета, которое довольно долго радовало природу сочными лучами солнца. Сейчас его скрыло за непроглядной дымкой сизо-серого покрывала облаков, а Сибирские ветра беспощадно пробирали до костей, стоило только высунуться на улицу. Но сегодня погода решила благоволить моей первой вылазке, моей долгожданной разминке застывших за время беременности мыщц: снаружи едва-едва дул тихий ветер, а сквозь тусклую октябрьскую мглу в небе виднелся намёк на просвет. Земля еще была подмёрзшей с недавнего рассвета ― теперь она размякала только к середине дня, и то, разве что до вечера, когда сумерки приносили с собой новые потоки холода. Еще неделя-другая — и пойдет первый снег. Низкие ботинки, одолженные из общей кучи обуви в землянке, как нельзя лучше подходили для непривычных мне пока длительных прогулок. В теле, освободившемся от непосильной ноши — свобода и какой-то непонятный простор. Я не чувствовала, что из меня вырвали кусок, нет, все иначе — меня стерли целиком, вернули голую форму, и теперь я была вправе наполнить ее заново: чем-то незнакомым, совершенно новым, тем, о чем я давно-давно мечтала. Первый шаг после пробуждения оказался настолько трудным, будто был первым в жизни. Хотя, пожалуй, частично таковым и являлся – первым в новой, заново загруженной жизни, отсчет которой пошел несколько часов назад. Только теперь рядом не было бдительных некромагинь, готовых подстраховать – была только я, мои ослабленные после долгого бездействия мыщцы, и необъятный простор сибирского пролеска, где я бродила, кажется, не один час к ряду, заставляя себя шевелиться, падая с непривычки, и снова продолжая необычную прогулку. Я бы так, наверное, и прошаталась до вечера, автоматически бесцельно нарезая круги по небольшому отрезку бескрайнего леса, если бы в один момент не выплыла из безрадостной пучины собственных размышлений с удивительно четким осознанием факта, с которым не приходилось спорить: я заблудилась. И, что было еще хуже – я видела вокруг лишь непроглядный лес, опасный тем, что в его обманчиво одинаковых просторах можно было окончательно пропасть, так и не успев никого дозваться. А кольцо, способное выбросить искру путеводного заклинания, непредусмотрительно покоилось в землянке. Безмолвие и забытье тонули в тусклых красках поздней осени, и казалось, что крикни сейчас – и эхо необитаемых лесов разнесет твой отчаянный вопль по всему Алтайскому краю, по всей стране, миру… Резко остановившись, я прислушалась — ничего. Ничего в мириаде шорохов, шумов и запахов не диссонировало. Это напрягало, однако тем четче и ощутимей прозвучал неясный хруст на полтона громче всех прочих – едва ли существующий на физическом уровне, но невольно привлекший мое острое внимание. Прошли считанные секунды беспорядочно мельтешащих перед глазами однообразных картинок ― и я застыла взглядом на горном возвышении, разделяющем хребет природного массива и другую – очевидно, цивильно обжитую – сторону северного Алтая. Там, с обратной стороны, на подступах к дикой территории, мелькнули неясные фигуры, больше напоминающая тени. Все бы ничего, если бы не тот резкий, болезненно раздражающий чувствительные ноздри запах, что я уловила – опасность, чужаки. Это я поняла на каком-то особом уровне, скорее интуитивно, чем осознанно. Близоруко сощурив глаза, я максимально детализировала размытую картину – два невысоких силуэта, облаченных во что-то темное, либо просто сливающихся в общие, едва различимые очертания. На какое-то короткое мгновение мы, вероятно, пересеклись взглядами, обоюдно замечая наблюдение, а в следующую секунду они исчезли, словно растворившись в бескрайнем горизонте. «Возвращайся!» ― шипение, которому позавидовала бы и облитая ушатом воды саламандра, разрезало сознание рассерженным приказом. «Куда идти?!»— отчаянно отбивали ритм виски, пока я растерянно и бестолково вертелась вокруг своей оси. «Запад. Десять километров» — спустя пару мгновений недовольно и глухо отозвался голос внутри меня, и я вновь безгранично благодарна ему, хотя почти ощущаю недовольство многовекового создания Мрака. Наверное, такой бестолковой носительницы ему еще не попадалось. Я простояла еще пару мгновений, ощущая, как даже сквозь ткань пощипывает голени, щедро обхлёстанные голыми колкими ветками. Неясная, но вполне осязаемая тревога овладела мной, и это, как я поняла впоследствии, был первый, робкий и не до конца осознанный порыв защитить своих от потенциальной опасности. В напряженном, трагичном молчании я спешно рассекала пролесок в направлении, указанном моим недовольствующим соседом по черепной коробке. Вечерело – первая сумеречная пелена потихоньку окутывала рано сдающий позиции северный край дикой Сибири. Если по дороге сюда мысли мои были разрозненны и скакали от экзистенциальных вопросов до бытовых, то теперь процесс потек во вполне конкретном направлении. Кто были эти незнакомые люди – и люди ли вообще? Обитающие на диких, не тронутых цивилизацией просторах маги, чья жизнь была нескончаемой чередой движений, изменений и укрывательств, никогда не подставляли свои буйные головы под неизведанную угрозу и уходили почти всегда по-английски. Но какую угрозу они могли увидеть во мне? И что им вообще понадобилось в Богом забытом лоскуте бескрайнего леса? Порывы ледяного встречного ветра здорово отвлекали от бесконечных размышлений и самокопаний. Прежде, чем темнота успела опуститься на нашу чащу, я увидела вблизи торчащую поверхность землянки, и, отчаянно не желая даже на несколько часов возвращаться туда, замешкалась, оступилась, по счастливому стечению обстоятельств цепляя ногой торчащую корягу и довольно эффектно впечатываясь в землю с высоты собственного роста. Где-то рядом нарочито размеренно, почти насмешливо захлопали. Я обернулась в поисках источника нежданных аплодисментов, и наткнулась взглядом на вылезшего из землянки Бейбарсова. Подчиняясь какому-то внутреннему ощущению, я решила не спешить с рассказами о неожиданном рандеву посреди леса. — Поздравляю тебя с сыном, — в два скачка приблизившись к нему, почти искренне произнесла я. — Тебя тоже, — без тени иронии отозвался Глеб, наблюдая за мной. А я сейчас меньше всего хотела, чтобы мы пересекались, чтобы он вот так вот неотрывно глядел на меня, как раньше, точно вычитывая, выковыривая все потаенные мысли. — Роды тебе на пользу, я погляжу. Я бегло кивнула, даже не прислушиваясь к издёвке. После последней оброненной фразы мы упорно молчали так, словно у каждого было, что сказать, но "это — не то", и "то — не то". Нет, ну а правда? О чем сейчас говорить? «Спасибо, повеселились, аривидерчи!»? Или «Блин, он так на тебя похож — давай ты меня с ним сфоткаешь, а то мне никто не поверит»? А, может, сразу — «Эй, постой не шевелись, я сейчас быстренько заложу твою душу демону и можем расходиться»? «Тактильный физический контакт»— захрипел в сознании голос безликого, и я вновь вскинулась, проверяя, не услышал ли чего-либо Глеб: нет, не услышал. "Причем плотный. Тебе нужно к нему прижаться секунд на тридцать". Отличная новость. Прежде, чем пинком отправить Бейбарсова в лапы ада, его придется потискать. Я, правда, была слишком заторможена, чтобы грамотно выстроить слова и действия. — Он все равно твой. Твоя копия, — вдруг произнесла я прежде, чем успела отдать себе отчет в сказанном, и дернула плечом. — Когда я умерла, то видела девочку с русыми кудрями, она вот, наоборот, безумно была похожа на меня, — зачем-то сообщила я и тут же с невыносимой горечью поправилась: — Была бы похожа. Однако, Бейбарсов не спешил пускать скупую мужскую слезу по поводу гибели своей дочери. Он, кажется, вообще вполне спокойно воспринял эту новость — ну, или я просто никогда не узнаю, как он перенёс её на самом деле. Он в задумчивости кивнул. — Значит, поэтому ты... — желая, видимо, самолично уточнить, с какого перепугу я чуть ли не отшвырнула второго ребенка от себя, начал спрашивать он. И, несмотря на то, что Глеб, кажется, впервые реально был заинтересован каким-то моим поступком, я прервала его. — Поэтому я уйду. Завтра. Вернусь в Тибидохс, буду учиться, осваивать возможности, которые у меня открылись после всего этого... Мне ведь... мне всего шестнадцать. Вся жизнь впереди, — с колоссальным трудом нашаривая слова, выдавила я из себя. Некромаг не поменялся в лице, и, если его каким-либо образом и задела моя речь, то ни один мускул на его лице не выдал эмоции. Бейбарсов разве что скрестил руки на груди, и то только потому, что стоять на вечернем промозглом ветру без куртки, в одной потрепанной джинсовой рубашке, было делом неблагодарным. — Я ожидал такого решения, — сообщил он, и я тут же нахмурилась. — Мне понадобилось весь день шататься по лесу, чтобы к нему прийти. И не надо, пожалуйста, думать, что мне наплевать... — я запнулась, поймав издевательскую искорку в бархатистой поверхности его темных глаз, и во мне вновь стало нарастать раздражение. — А хотя, вообще-то, мне наплевать. Я во всей этой истории только выиграла, а вот тебе, счастливый папаша, не знаю, можно ли позавидовать в ближайший год, — вдруг резко выпалила я, почти злобно оскалившиись, и сделала резкий рывок, оказавшись уже у него за спиной — достаточно близко к двери, чтобы войти в дом, как меня настигло снисходительное: — И без тебя обойдемся, мамаша. Ты свою функцию выполнила. Ну, нет. Это уже было слишком. Полный перегруз отсека с цистерной ядовитости и сарказма, провоцирующий взрыв на производстве. Почти вгрызаясь ногами в землю, я круто развернулась и пригнулась для прицельного яростного прыжка. Злобы во мне сейчас было столько, что хватит на десять таких самодовольных Бейбарсовых с издевательскими улыбочками на физиономиях, а вот опыта, который в этом деле далеко не последнюю роль играет — по нулям. Расстояние между нами сократилось за одну сотую мгновения — а в следующее я уже благополучно пропахала носом подмерзающий чернозем. Эта унизительная неудача только распалила меня, я мигом вскочила, готовясь броситься еще — а потом еще, еще и еще, пока эта треклятая усмешка не сотрется с его лица. Я бесконтрольно издала какой-то непонятный звук — не то тихий возглас, не то озлобленный рык — и с новыми силами бросилась вперед, понимая, что сейчас-то я уж точно все просчитала: имитируя лобовую атаку, перед самым его носом перевернусь и нападу сзади. Не учла я одного: даже то, что сейчас он безмятежно наблюдает за мной, ничуть не значит, что в следующую секунду я не окажусь резким движением прижата к земле, беспомощно барахтаясь в каменном захвате — а ведь он просто держит руку на моей шее, чуть лениво наклонившись. — Отпусти меня, гад! — выпалила я, нещадно разрывая ногами землю. — Гады нападают со спины, к слову говоря, — холодно парировал он, не спеша убирать руку с моего горла. — А я просто отражаю прямую атаку, кстати, крайне неграмотную. Я недовольно дернулась в попытке вырваться и продолжить свои эксперименты, но тут дверь, которую я так и не толкнула, резко распахнулась, и наружу вылезла крайне возмущенная Жанна Аббатикова, которая при виде развернувшейся сцены гневно выдохнула и процедила что-то вроде «Детский сад!». — Вас под землей на два метра слышно, — сообщила она, поджимая губы. — Ребёнку нужно спать. Больше не было сказано ни слова, но дверь за Жанной хлопнула крайне многозначительно. Бейбарсов отдернул руку от моей шеи, и я вскочила как ужаленная, все еще полная обиды и возмущения. — И запомни на будущее, что прыгать в лоб на некромага без какого-либо артефакта, возле его жилища, и в вечернее время может только клинический идиот или самоубийца, — почти так же безмятежно напутствовал он, пока я брела до двери. Руки непроизвольно сжались в кулаки, а только было отступившая волна гнева медленно, но неумолимо поползла вверх. — Реванш! Завтра же, — глухо процедила я сквозь зубы. — Ты же вроде завтра собиралась выметаться, — как бы про между прочим напомнил Глеб с такой гнетущей невозмутимостью, что я, яростно выдохнув, толкнула дверь и зашла внутрь, нарочито медленно сползая по ступенькам на первый этаж. Он прав, реванша завтра не будет. Он будет сегодня, в течение нескольких часов. Только дай мне до тебя дотронуться, Бейбарсов, и будет тебе реванш — в котором ты уже никогда не выйдешь победителем. Ты поплатишься, сволочь — за все, что мне пришлось пережить, за каждый миг моей боли и моих страданий. И цена будет гораздо выше, чем мои пролитые слезы и изуродованное тело. Ты заплатишь своей черной, прожженной эгоизмом душой, над которой ты трясешься так сильно, что ухитряешься ради ее желаний плевать на чужие судьбы. Посмотрим, как тебе понравится играть в игры по твоим собственным правилам.***
Там, внизу, кипела на удивление бурная деятельность — даже странно, что при такой коллективной возне кто-то обратил внимание на наше "сражение". Лена и Жанна, обсуждая что-то, бренчали посудой на кухне — подозрительно громко бренчали. Окровавленный стол, на котором я очнулась, с легкой девичьей руки выдвинут на середину гостиной. Дверь комнаты Глеба была слегка приоткрыта, и там различимо виднелся край той самой массивной колыбели: из чего только ее собрали, такую огромную? Дверь же моей комнаты, наоборот, была закрыта плотно и явно изнутри, из чего я сделала вывод, что там рухнула в объятия Морфея обессиленная сумасшедшей ночью Таня. Оказавшись в безвыходном положении, я заглянула к некромагиням, не решаясь совсем уж нагло влезать в их беседу, и просто прислонившись к косяку двери. Девочки мгновенно прервали свою деятельность и синхронно уставились на меня: с непривычной подозрительностью, даже настороженностью во взглядах. Кажется, они и сами не очень понимали, что теперь нас всех связывает и вообще до сих пор держит под общей крышей. — Что будет с вами и ребенком? — поинтересовалась я максимально простодушно, чтобы они не подумали, будто я одумалась и вынюхиваю теперь, как бы подмазаться и замять свой некрасивый утренний поступок. Жанна одарила меня презрительным хмыканьем: уж ей-то меньше всех верилось в мою искреннюю заинтересованность. Будто это не она еще каких-то пару дней назад тряслась над каждым моим шагом, считала каждую съеденную ложку и паслась возле моей комнаты, готовая кинуться на помощь по первому писку. Ах, да, теперь же у нее для этих целей другая игрушка… — Будем растить его и оберегать, как подобает близким, — надменно, с какой-то даже затаенной обидой, сообщила Аббатикова, плотно скрестив руки на груди — фирменный жест, буквально кричащий о том, что рыжевласая некромагиня недовольна разговором: его темой, или своим собеседником. В данном случае, подозреваю, сочетались оба варианта. — Естественно, будем усиливать защитную магию, чтобы никто не засек активность, — куда более миролюбиво вступила в диалог Лена, смерив вспыльчивую сестрицу по дару неодобрительным взглядом. — Пока еще непонятно, что у мальчика с даром, насколько он вообще его унаследовал… но жила явно есть, то бишь… не как у девочки, — последние слова Свеколт выговорила с явным трудом, потупив взгляд и преувеличенно заинтересованно разглядывая носки своих сапог. — Её нужно похоронить, — вырвалось у меня прежде, чем я успела даже осознать эту мысль, и девушки тут же обратили на меня взгляды — словно им самим доселе эта идея в голову не приходила: закинули в ящик, и будет. — Как? — процедила сквозь зубы Жанна. — Ты хочешь, чтобы мы тут ставили на поляне могилу? — А что мне, дочь закапывать как собаку, в коробке в лесу, чтоли? — на удивление грубо отозвалась я, раздраженная бессердечием темной ведьмы, хотя, казалось бы, привыкнуть надо было уже ко всему. — Никаких проблем, — поспешила вмешаться Лена, пока не запахло паленым от негатива воздухом между нами. — Сделаем надгробие, высечем имя, тоже мне… делов-то. — Кстати, как зовут мальчика? — я мигом ухватилась за мало-мальскую смену темы. Говорить о дочери мне пока не хотелось, потому что сразу возникло ощущение, будто расплавленная кислота льется по легким, мешает дышать, а глаза предательски щиплет. — Сына Глеба, — с колоссальным нажимом на первую часть предложения, протянула Жанна, вновь вспыхивая, — зовут Ян, ― коротко обрубила она напоследок, явно не слишком довольная тем, что разговор вообще свернул в это русло. Я даже кашлянула, приподняв брови от удивления. — Так просто? А как же Тантал, Титан, и прочие попытки побрить таблицу Менделеева? — Это не полное, — так же неохотно буркнула Аббатикова, с тройной силой принявшись греметь посудой, которую, казалось, специально выудила для создания звуковых эффектов. Теперь мне было уже практически принципиально выяснить до конца, учитывая то, с какой очевидной неохотой Жанна, прежде перевшая с претензиями как танк, вдруг стала сливаться с темы. — А как полное? — осторожно прощупывая почву, поинтересовалась я. Некромагиня в ответ процедила нечто невнятное, короткое – мне показалось, "Янус", после чего разбиравший меня смех стал рваться наружу еще яростней. — Двуликий, что ли, Янус? — окончательно развеселилась я, но Жанне было как-то не до шуток и подколов, о чем она ясно дала понять, одним стремительным взглядом пустив внушительную кривую трещину по столешнице, на которую опиралась. — Через "о", Сонь, — с какой-то грустной улыбкой пояснила избегавшая вмешиваться в последний диалог Лена. Я застыла на пару секунд, переваривая нежданную информацию. А переварив, застыла снова, но уже с предметным осознанием необоснованной злобы Аббатиковой и печально-понимающей усмешки Свеколт. — Оу... — только и выдавила я. — Он думал, что ты умерла, — поспешно присовокупила к своему объяснению Лена, скорее стараясь донести это до собственной сестры по дару, чем до меня. Удержаться от фырканья мне было крайне сложно, и эта фривольность стоила мне окончательно разозленной Аббатиковой, от которой теперь исходили уже не просто флюиды, а настоящие волны агрессии. — Ты же от него отказалась, — прибавила она ядовито. — Глеб в праве называть СВОЕГО ребенка так, как он хочет. А ты можешь дать имя своей дочке. Я покосилась на нее: не то, чтобы с презрением, скорее даже удивленно. Мне решительно стало непонятно, куда делось вдруг трепетное отношение Жанны к детям, которых я носила. Откуда взялась эта бесчеловечная жестокость суждений? Хотя, может, вся ее невыраженная любовь еще обрушится на… Яна. — Несомненно, — поджала губы я и уже собралась развернуться, как меня настиг оклик Лены — робкий, и в то же время резкий, мерным эхом отскакивающий от туго натянутой в помещении тишины. — Знаешь, Валялкин действительно пытался спасти ее. Даже мы втроем уже сдались, а он все продолжал качать сердце, делать искусственное дыхание, пробовал применять белую магию. Нам даже на какой-то миг показалось, что у него получится, настолько самозабвенно он боролся за ее жизнь. Ты не услышишь этого от Глеба, но мы все это видели, — прибавила она в повисшем молчании. Я обернулась у самого выхода с кухни, уже занеся одну ногу над порогом. Посмотрела на девушек, но не могла сфокусировать взгляд из-за мутной пленки, невольно застилающей глаза. И это была не боль от жестоко расковырянной раны, что еще не зажила — это была бесконечная благодарность к человеку, которому у меня даже нет возможности ее высказать. Ну, или есть... Бейбарсов невольно подкинул мне идею своим, откровенно говоря, странным поступком.***
Хоронили ее тем же вечером, спустя пару часов, когда темнота ранней сибирской ночи уже вовсю обнимала просторы алтайского пролеска. Здесь не было места пафосным речам, коллективному трагичному молчанию, прерываемому короткими всхлипами. Нам нечего было о ней сказать, она не успела прожить и дня — но каждый, я уверена, по-своему переживал эту утерю. У меня не хватало слов, но губы дрожали, да и слезы я уже не видела смысла сдерживать. Горькие капли катились по щекам, оставляя влажные полоски — словно черты, делящие жизнь на до и после. Я уже никогда не буду прежней после того, как потеряла существо, больше полугода жившее под моим сердцем. Таня, стоявшая тут же, рядом со мной, молча обнимала за плечи и изредка касалась отмороженным лбом моей мокрой щеки. Глеб сохранял почтительное скорбное молчание, но я так и не понимала его истинного отношения к трагедии. На побледневшем, исхудавшем за последние месяцы лице не дрожала ни одна мышца, взгляд почти немигающий, пристально упёртый в скромный холмик на задворках землянки. Будь я повнимательней, я бы, конечно, заметила, какого колоссального напряжения стоила ему эта сдержанность, но за пеленой собственного горя мало приглядывалась к самочувствию некромага. Лена занималась технической частью процесса, но даже в том, как она смотрела на раскопанную яму, мелькало бесконечное сожаление, а маленькое деревянное надгробие втыкалось в землю немного неровно – точно на амплитуду подрагивающих рук Свеколт. Меньше всех мероприятием обеспокоилась Жанна, заявив, что не видит никакого смысла в оплакивании почти не жившего человечка, и даже носа не казала весь вечер из хижины, возясь с мальчиком. Мы вчетвером простояли около получаса на пробирающем до костей вечернем ветру, и потихоньку стали расходиться. Сначала ушла Лена, бормоча что-то о помощи с ребенком, за ней совершенно незаметно испарился Глеб, а последней, скорбно вздохнув, в дом вернулась Таня, призывно кивнув мне. Я приблизилась к сотканному Леной надгробию, присела, дотронувшись пальцами до вырезанных букв, и мне на мгновение показалось, будто они ответили мне непривычным для нынешней погоды теплом. Тут же в памяти всплыла улыбка дочери, ее переливающиеся на солнце золотистые локоны и сияющие особым детским очарованием темно-оливковые глаза. Теплая — такой я и запомню ее навсегда. Теплая — как и он. — Спи спокойно, Иванна, — обронила я в подползающую все ближе мрачноту, и, не глядя больше на трагично торчащий из промерзлой земли кусок древесины, быстро скрылась с территории пролеска, уступая место ночи.
