Восемь часов.

Перед землянкой я пару минут постояла, собираясь с мыслями, пытаясь охладить голову и унять дрожь в конечностях, вызванную далеко не пониженной температурой воздуха. Стоило начать серьезно планировать дальнейшую деятельность. Возможность круглосуточно собачиться с некромагами, конечно, уникальна, и грех было бы ее столь кощунственно упускать, но, чем скорее я вернусь к привычной жизни, тем скорее уйдет из памяти этот жизненный фрагмент, ворвавшийся невесть зачем, разворошивший всю душу, посеявший сумбурный переполох в сознании и напустивший еще больше тумана на дальнейшую жизнь. «Ни о чём не забыла?»―недовольствующим, ехидным шелестом промелькнуло где-то в дальних закоулках мозга, и невольно выплыло на первый план. А ведь и правда, со всей этой болезненной возней практически и забыла, какой ценой, предоставленной взаймы, я вообще оказалась здесь. Пора возвращать должок – и демону, терпение которого мне совершенно не хотелось испытывать, и самодовольному Бейбарсову, невозмутимо полагающему, что разрушить чужую жизнь – это дело нормальное, не требующее пояснений, сожалений, и уж тем более каких-либо извинений. Пока еще не до конца четко выстроив тактическую последовательность, я двинулась вниз, намереваясь окончательно укрепить уверенность обитателей землянки в своем решении скорейшим образом отправиться восвояси. На диване в гостиной обнаружилась Таня, встретившая меня встревоженным взглядом.       — Завтра улетаем в Тибидохс, — бодро сообщила я довольно громко — специально, чтобы оповестить заодно и прочих своих вынужденных сожителей, но маленькая территория нашего жилища была погружена в непривычную безмятежную запустелость.       — Ты хорошо все обдумала? — как-то неодобрительно глядя на меня, вздохнула сестра. Она-то, может, и не прочь была вернуться в родную школу, оставив позади весь этот сумбурный кошмар… но какой мы путь проделали! Ей явно не давали покоя затраченные усилия, нервы и время.       — Абсолютно, — охотно кивнула я. —Что мы забыли в этой глуши, где всё совершенно чужое? И все совершенно чужие... Таня с волнением оглянулась по сторонам: ей, по всей видимости, было неуютно даже в отсутствие некромагов обсуждать подобные вещи, и она подкожно ощущала, что они могут хоть за километры слышать наши слова.       — Здесь, все-таки, твой родной ребенок... — неуверенно пробормотала она.       — Я тебя умоляю! ― картинно закатила глаза я, пародируя Гробыню. ― Он мне такой же родной, как птенец яйцу. Я ему не кровная мать — носитель, ходячий инкубатор, и вообще… Тираду прервал требовательный писклявый крик, чуть приглушенный заколдованными стенами землянки, но все равно непривычно резко разрезавший мое сознание. Не нужно было обладать магическим чутьем высших уровней, чтобы понять, кто мог кричать из комнаты Бейбарсова, поскрипывающей чуть приоткрытой дверью. Но ни её главного обитателя, ни некромагинь на месте не было – время позднее, и вполне возможно, что юные вуду-колдуны ушли совершать какой-нибудь далеко не невинный обряд под заботливым покровом непроглядной темноты леса. Вообще-то, они довольно часто колдовали втроем, аккумулируя разделенную силу своей наставницы, но прежде их отсутствие не замечалось столь резко, как сейчас, при наличии маленького существа, о котором я почти успела забыть. Возвращения ребят пока не предвиделось, а оставлять без внимания орущего на весь дом младенца, чей похожий на протяжный ультразвук крик с каждой секундой заполнял спёртое пространство обиталища, было бы странно. На ватных ногах я повернулась в сторону звука, а дальше всё окружающее пространство смешалось в какую-то неразличимую кляксу, заполонив сознание минутным помутнением, после которого я очнулась, уже возвышаясь над пахнущими сыростью краями кроватки. Я не могла выдавить из себя ни одного членораздельного звука, не могла усилием воли взять на руки требующего внимания мальчика. Я только впивалась взглядом в крошечную фигурку, активно дергающую маленькими руками и ногами. Тонкая вихра темных волосинок разметалась по белой простыне, точно небольшой, но контрастный росчерк на безукоризненно чистой поверхности листа. Смятение и сбитое внимание не дали мне точно определить, в какой момент помещение накрыла благодарная тишина с последними отзвонами эха детсткого крика. Мальчик вдруг прекратил издавать высокочастотные трели и уставился на своего нового, непривычного посетителя, нескоординированно пытаясь повернуть голову. С неопределенным кряхтением он дернул в мою сторону ручонкой: безмятежно-спокойный, словно само мое присутствие подле кроватки и было его изначальной целью. Я отступила на шаг, еле-еле нашаривая опору под ногами. За мной неотрывно следили круглые глаза какого-то мутного, неразличимого оттенка – а может, это просто был плод болезненной фантазии, вообразившей, что новорожденное дитя вообще может пристально за чем-то наблюдать. И видящей в этом новорожденном, как ни абсурдно, точную копию взрослого Бейбарсова – даже его извечно-настороженный взгляд из-под нахмуренных бровей. Я не сразу поняла, что осела на пол: лишь когда ладони в слепых лихорадочных поисках опоры наткнулись на шершавое дерево половиц. И тогда же ощутила, как расстилается влажная пелена перед глазами, сразу стекая вниз солеными потоками. Я тряслась в отчаянных беззвучных рыданиях, потеряв счет времени, лишь закрывая лицо руками и раскачиваясь взад-вперед, пытаясь отогнать слишком живые и навязчивые воспоминания о светловолосой теплой дочке – полной противоположности того ребенка, что на удивление молча соседствовал со мной в этом неприветливом холодном помещении. Я не заметила, когда наступила полнейшая слепота, глухота, когда атрофировались все чувства и рецепторы. Я словно погрузилась в какую-то спасительную пустоту, в беспроглядное Нечто, дарующее безмятежность и невесомость. Ушли все ощущения, и я, покачиваясь на волнах небытия, не замечала ничего вокруг… Меня ровным счетом не интересовало, почему в ушах лишь звенящая, не пропускающая ни единого звука тишина, почему глаза не улавливают никакой картинки, почему я вдруг впала в томительно-спасительное забытье – заснула, потеряла сознание, или снова умерла? Все вернулось постепенно. Сперва — слух, и я уловила, что где-то в отдалении, словно сквозь барьер за стенами, идет приглушенная возня, затем — осязание, когда я почувствовала, что лежу на полу в чьих-то невероятно крепких и поразительно теплых для здешнего холода объятиях. «Таня» ― мелькнула благодарная мысль, и я запустила пальцы в жесткую ткань обвивающего меня свитера, оказавшегося на удивление просторным. А последним пришло зрение, облекающее смутные образы в смуглое скуластое лицо, склонившееся надо мной.       ― Ты что здесь делаешь? ― прохрипела я, не спеша, однако, вырываться из крепкого захвата. Ответа не последовало, да и вопрос я не успела дозадать: Бейбарсов (или теперь корректнее говорить «Бейбарсов-старший»?) коротко взмахнул рукой перед моим лицом, и я успела различить бликом мелькнувшее на большой ладони темное сияние – точно плотный мерцающий туман. Картинка вновь пропала, сменившись абсолютной чернотой небытия, из которого я только что выплыла. Правда, теперь звуки и ощущения были на месте, чему обеспокоенный разум тут же придал оттенок паники. Не дожидаясь, пока я начну извиваться, слепо размахивая во все стороны руками и ногами, Глеб предусмотрительно вернул мне зрение, тут же сфокусировавшееся на сильных пальцах, сжимающих мои подрагивающие предплечья. Пальцы были длинные, ухвастистые, словно специально сформировавшиеся для человека, которому нередко приходится во что-то намертво вцепляться: а будь то рисовальная кисть, верная бамбуковая трость, дергающаяся башка мертвяка, своевольный артефакт или нервная Гроттерша – уже дело десятое и, как говорится, хозяйское. Прежде, чем я успела вякнуть хотя бы слово для удостоверения благодарности за временное спасительное избавление от чувств и запутанных эмоций, мозг пронзила дичайшая боль, мигом разбившая мало-мальски сформированные мысли. Казалось, что в голову ввинчивается раскалённое сверло, лишая всех чувств, кроме этой безумной, прожигающей боли. Когда к попыткам лихорадочно сообразить, откуда она взялась и что срочно можно предпринять, при этом особо не демонстрируя внешне свое состояние, прибавилось яростное, неразборчивое, но крайне однозначное шипение – сомнений не осталось: мне явственно намекали на то, что главное дело не закончено и даже не начато, но, поскольку новичкам и дуракам везет, то половина оного чудесным стечением обстоятельств оказалась выполнена руками Глеба, в чьих крепких объятиях я находилась уже явно дольше положенной минуты. Здесь полагалась бы метафора о собственноручно вырытой могиле, но на высокохудожественные аллегории в приступах адских спазмов не особо тянуло, да и фокусироваться на подобных измышлениях без защитной блокировки мыслепотока не стоило. Замаскировав свою нескоординированную порывистость под смятение, коего в наших отношениях было предостаточно, я попыталась отшатнуться, чтобы совершить марш-бросок до двери и, по обыкновению миновав стадию объяснений, слиться в свою комнату, но ноги, подкошенные отголосками демонической напоминалки, отказались слушаться и потянулись коленями к полу. Там я и встретилась повторно с вновь перехватившими меня руками Бейбарсова, который на сей раз, однако, уже не действовал столь деликатно.

***

Я отряхнулась от сумбурных остатков воспоминаний, точно от липкой паутины, накрывающей душный полумрак комнаты. В томительной тишине было отчетливо слышно лишь негромкое сопение из угла, где стояла детская кроватка. Глеб всегда спал так недвижимо и бесшумно, что казалось, будто он напрочь отключается от этого бренного мира на пару часов, проще говоря – погружает себя в глубочайшую кому. Хоть предположение и маячило где-то в категории абсурдных, вовсе отметать его не стоило – в случае с ребятами-вуду можно было ожидать чего угодно. На что только ни пойдешь, чтобы хоть ненадолго абстрагироваться от тех ужасов, которые, не поймав сосредоточенного и осмотрительного некромага бодрствующим, непременно просочатся в его менее контролируемый и защищенный сон. Осторожно, стараясь ни единым скрипом не потревожить мирную безмятежность помещения, я просочилась за дверь и наскоро оценила обстановку: по всему дому стояла густая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов-ходиков, которые едва различимо показывали три часа ночи. Скорее на автомате, чем осознанно, я воровато скользнула в свою комнату, но свет зажигать не спешила – и благо, как оказалось, потому что, стоило мне неосторожно навалиться на скрипнувшую половицу, как над подушкой незамедлительно поднялась растрепанная рыжая маковка.       ― Ты чего… где была? Что случилось? ― заспанным голосом поинтересовалась потревоженная сестра, вываливаясь из цепких объятий недавнего сна. Я тут же изобразила усталый зевок, потирая глаза.       ― Мальчика сперва не угомонить было… я, видимо, там потом и отрубилась, ― скомканно пояснила я, в целом даже не исказив особо истину.       ― А почему… а, ладно… спи давай! ― сонно отмахнулась Таня, очевидно, отложив до утра выяснение интересующих ее обстоятельств, актуальность которых была удачно подавлена временем и состоянием полусна.       ― Умоюсь и спать, ― пробормотала я, толкая дверь и тут же уходя к пониманию того, что никакого обряда в комнате со спящей сестрой я проводить не буду. Поскольку места общего пользования вроде кухни и проходной гостиной не отличались обособленностью, оставалось стащить с кухни нож по велению демона и запереться в ванной, чем я не замедлила заняться, трясущимися от волнения ладонями поворачивая хлипкую ручку.       ― Я не могу! Слышишь, не могу это сделать! ― панически запричитала я, едва за мной закрылась дверь. Из крана потоком хлынула вода, заглушая мой и без того еле слышный, свистящий шепот. Моему соседу по черепной коробке такой поворот явно не понравился, учитывая что доселе я делала буквально все, чтобы поскорее и потщательнее исполнить задание.       «Договор есть договор. Я отправил тебя обратно в реальность? Выполняй свою часть сделки!» ― уколов меня очередным спазмом, прорычал он.       ― Я делала это ради нее, а она умерла! Ты ведь мне сказал, что мой ребенок на земле! – отчаянно, как за соломинку, цепляясь за этот вопиющий факт, заспорила я.       «Твой ребенок на земле», ― невозмутимо напомнил безликий, а я с досады бессильно саданула по керамическому боку ванны. Физическая боль заглушала беспорядочное метание мыслей, но не могла заставить смириться с тем, насколько отвратительно и безукоризненно прав был мой узурпатор.       ― Дочери здесь нет, ― не поднимая головы, еле слышно прохрипела я, кусая губы. ― Я отказываюсь от сделки, забирай меня обратно.       «Мы так не договаривались, София. Да и потом, на том свете от тебя мало проку будет в помощи своей семье, а ведь ты хотела начать жизнь заново, больше не тратя ее впустую», ― смекнув, что я не шутки шучу насчет попятной, торопливо зашелестел демон. Я еще крепче вцепилась в края беззащитной раковины, глотая слезы.              ― Какая новая жизнь? Если Глеб сейчас умрет, его сын останется на мне, а я не хочу растить его проклятую копию.       «Он не умрет сейчас» ― раздраженно пояснил безликий. «Глупая девка, ты думаешь, что можно на месте убить некромага, нашептав пару слов на его считанную ауру? Он не умрет, а лишится своей неприкосновенности, позволяющей ему жить, безмятежно посвистывая, несколько столетий, не взирая на опасности физического мира. Он станет уязвимым, сам об этом не подозревая. И мне нужно именно это, а не его мгновенная гибель»       ― Но зачем?       «Не твоего ума дело, София. Будешь задавать много вопросов – устрою душеньке твоей несостоявшейся дочери экскурс далеко не в эдемские сады» Я до скрипа сжала зубы, едва сдерживаясь, чтобы не заорать, разбивая стекла, стены, и круша все вокруг. О чём только думала, идиотка, соглашаясь на уговор с этой мракобесной тварью?!       ― Не смей даже думать об этом!       «Тогда делай дело, как собиралась, а не мети языком. Кажется, я уже ответил на все твои вопросы»       ― Пошёл ты к чёрту, ― злобно процедила я.       «Только что от него», ― сиплый хохот заполонил сознание и я, спасаясь от этого мерзкого звука, кинулась в пустую ванну, хватая с бельевой веревки первую попавшуюся вещь и зарываясь в нее с головой, будто бы это могло защитить меня от ссаднящего изнутри смеха. Вещью, по печальной иронии, оказалась плотная домашняя футболка Бейбарсова, не успевшая просохнуть и кое-где зияющая влажными разводами. Мне тогда казалось, что вся жизнь ― это просто сосредоточение на одном-единственном моменте. Это всего лишь слова, и можно даже не слушать их, а просто абстрагироваться, сведя все сложное происходящее к самому простому, что только можно себе представить: отрывистому счету на три. Раз ― ломаный надрез на тонкой коже под аккомпанемент диктующего действия и слова голоса безликого.       ― …Как он злобу свою да дела гадостные, в уме и сердце у себя держал, так и я нож в руках держу. Как он решим был внутри да на деле, так и я решима. Как он зло творил, так и я возмездие творю пред вами, Хозяева. Два ― россыпь бисерных красных капель, стягивающихся в небольшую лужицу, пропитывающую насквозь и без того мокрую ткань.       ―… И говорю - пусть душа его ваша будет отныне, да навеки, ибо приюта и покоя ей, да пользы, среди живых, нет, а у вас найдет. Как душа его грела да на зло толкала, так пусть мои дела да хотения толкает ― как на то вы, Хозяева, соизволение дадите, да воля ваша будет. Три ― звенящее от напряжения лезвие, со всего маху воткнутое в беззащитное полотно хлопка. Так невыполнимо и так просто…       ― …Была душа его, да стала ваша! Когда я более-менее осознала себя трясущейся в ванне, все еще крепко сжимающей злосчастную футболку, то мне неосознанно захотелось отмыться. Нормальное желание для человека, который только что ухнул в Ад чужую душу, немало подломив и само существование — трудно быть роковым непобедимым некромагом, которого ничего шибко хорошего не ждет после смерти, коей он якобы не боится. Впервые за долгое время я увидела в мутном отражении зеркала свое тело и тут же неосознанно потянулась закрывать его руками. Однако, никаких рук не хватило бы, чтоб скрыть отвратительные неровные швы, грубо перетягивающие кожу в тех местах, где меня подкромсали ― где-то специально, чтобы помочь вытащить из обессиленного организма детей, где-то случайно, просто полоснув в переполохе по извивающемуся телу. Стоило отдать некромагам должное – я обошлась без неровно свисающей со всех сторон кожи, благо в местах порезов ее знатно подтянули, но, поскольку курсы кройки и шитья вряд ли входили в образовательный курс алтайской ведьмы, сами швы смотрелись жутко и неаккуратно. Тронутые регенерацией раны почти не болели, но внешний вид настоящей подопытной некромагических экспериментов мне теперь был обеспечен, очевидно, на всю жизнь. Ну, по крайней мере, пока я не отыщу способ убрать всю эту мерзость со своего изуродованного тела. Едва забравшись под воду, я принялась яростно тереть себя мочалкой — неистово, дико, не обращая внимания на царапины, которые почти сразу затягивались и переставали зудеть. Если бы я только могла, я бы содрала с себя кожу, сбросила грязную оболочку словно змея, родилась бы заново — чистой, невинной. Даже мою, по сути, новую жизнь, отсчет которой пошел с минувшего утра, бесполезно было считать незамаранным началом, потому что теперь я безвозвратно заклеймена преступлением — первым, возможно, не последним, но от того не менее ужасным. И клеймо это не стереть намыленной мочалкой — оно внутри меня, едкое и жгучее — печать совершенной сделки с демоном. А, кстати... Не успела я сконцентрироваться на мысли о том, присутствует ли он еще в моей голове, как сперва заметила, а потом уже почувствовала, что теплые густые потоки сбегают по носогубной складке, затекают в рот липкими красными струйками. Я лихорадочно схватилась руками за нос, удерживая хлещущую кровь, запрокинула голову — одинокая лампочка в ванной комнате скорбно мигнула прямо надо мной, а в следующее мгновение я, опасаясь что потеряю сознание, выскочила из воды в чем была, не выпуская из рук треклятую майку, впопыхах ухватила поблескивающий под утекающей в слив водой нож и кинулась в свою комнату, шлепая мокрыми пятками по поскрипывающему полу.

***

Проснулась я уже в своей постели, без спящей рядом Тани, и сперва не могла различить, где нахожусь, что за время суток… несколько секунд абсолютной отключки мозга: глаза видят, но не воспринимают. Наконец удалось сфокусировать взгляд на небольшой дорожной сумке, скромно примостившейся у выхода из комнаты, и вмиг всё встало на свои места. Вдоволь понянчившись со своим новым горем (если он его, конечно, распознал, поскольку безликий торгаш душами что-то говорил насчет «не будет подозревать»), Бейбарсов принял факт, что ничего не попишешь, и решил продолжить привычный процесс, отдаленно похожий на жизнедеятельность. А упакованные, очевидно, еще со вчера вещички как бы невзначай намекали на то, что я, вроде как, собиралась мотать удочки по наступлению рассвета. Тут же подступила волна обиды и решимости: значит, он даже не подумывал о том, чтобы меня остановить. Ну, вот и славно! Не буду более томить господина некромага-старшего ожиданием — сваливаю незамедлительно. Я наскоро оделась, воровато запихав обляпанную водой и кровью футболку с ножом в сумку, перебросила ее через плечо, окинула беглым взглядом комнату на предмет оставленных вещей и, взяв с тумбы возвращенный Глебом магический перстень, решительно покинула место своего почти годового пристанища, нарочито громко хлопая дверью.       — Таня! — призывно заорала я, оглядываясь в поисках сестры, но обнаружила ее тут же, сопящей на диване с контрабасом в обнимку. Видимо, она встала еще раньше, чтобы почистить струны и смычок, готовясь к полёту, и за этим весьма монотонным делом повторно задремала. Естественно, от моего вопля сестра немедленно проснулась, осоловело моргая и озираясь растерянно, точно разбуженный в окопе солдат. Ее пальцы, заляпанные налипшей вязкой канифолью, инстиктивно сжали инструмент.       — Что ты голосишь? — наконец, узрев меня в полной готовности к выходу, недовольно пробурчала она. — Еще и десяти утра нет.       — Вот и отлично, самое время сматываться, — подхватила я, похлопывая по болтающейся на плече сумке. — Меня уже очень заботливо упаковали, так что не будем терять время. До Тибидохса, дай Древнир, к обеду дотащимся…       — Сонь, да ты что? — оборвала меня сестра, даже не пытаясь скрыть откровенное изумление во взгляде и голосе. — Вот так… так просто?       — А что тут усложнять? — хмыкнула я. — Мы им не нужны. Чем меньше мы тут проторчим, тем скорее они станут не нужны нам. У нас, в отличие от них, есть крайне неприятная особенность — привыкание. Допустим, некромаг живет с тобой бок о бок несколько лет подряд, у вас, по каким-то дичайшим причинам, вроде нашей, общий быт, ты уже привыкла, варишь ему супчики, жаришь котлетки, готова по надобности помчаться туда, куда он скажет… А он в один ничем не отличный от других день собирает вещи — кстати, тоже опционально, может сгинуть и налегке — и, в лучшем случае махнув ручкой, отбывает в неизвестном направлении. «Что, зачем, почему, что я сделала?» — думаешь ты, но никогда не найдешь ответов на эти вопросы, если он сам не посчитает нужным дать их тебе.       — Как проникновенно, — отозвались с кухни. — Ты почти что поняла психологию некромагов, если бы только она не была гораздо шире всего твоего сознания. Бейбарсов, облокотившись локтем о столешницу, восседал за кухонным столом и невозмутимо попивал утренний чай, с прищуром наблюдая за развернувшейся только что сценой. Может, правда не знает о том, что с ним случилось? И по нему ведь не скажешь, что менее суток назад этого непоколебимого эгоиста буквально спихнули, аки мешок картошки на рынке. Последняя мысль поселила во мне какое-то злорадное торжество, но я не спешила слишком открыто демонстрировать свои метаморфозы и только наигранно поджала губы, сделав вид, что проигнорировала выпад.       — Счастливо оставаться, — громко продекларировала я, обращаясь как бы не совсем к нему, а ко всем обитателям землянки, в том числе и к маленькому потомку некромага, от которого, на удивление, не было слышно ни звука. Изо всех сил заставляя себя не смотреть на Глеба и не ловить этот пронзительный взгляд бархатных глаз, я резко развернулась и стремительно зашагала к выходу, мысленно считая ступени, прощально поскрипывающие под ботинками. Через пару минут после того, как я выбралась наружу, внешняя дверь вновь хлопнула, и оказавшаяся рядом со мной Таня торопливо принялась застегивать куртку, спасаясь от промозглого утреннего холода. Слова стояли у нас обеих в глотке, не вырываясь наружу — она молча пристёгивала футляр к контрабасу, я молча забиралась на конструкцию позади нее и хваталась за ее плотную ветровку, мы молча взмывали вверх, оставляя далеко внизу и позади алтайскую землянку вместе с периодом другой жизни — словно ее и не было. Ни одного слова не прозвучало до самого Тибидохса — пока ноги не коснулись родной земли острова Буяна, с которого я как будто никуда и не девалась.       — Мы дома, — проговорила я как можно более уверенно, кидая быстрый косой взгляд на молчаливую сестру, и встретила кривоватое подобие ободряющей улыбки. Мы справимся, пусть и придется методично выжигать из памяти почти девять месяцев, прожитых на грани пропасти. Хотя мы обе знали, что не только из памяти — предстоит не беззаботное погружение в привычную жизнь, а колоссальная работа по попытке вернуться в ту реальность, за границы которой мы так резко были выброшены, и так сильно успели от нее отвыкнуть.