Восемь часов.

Еще не успев переступить порог школы, я поняла, что невероятно боюсь. Боюсь даже не того, что всё изменилось и я теперь не впишусь в эту трансформированную систему; не того, что меня встретят непонимающие взгляды и холодные, отчужденные голоса; а того, что я увижу мир, в котором жила и росла — мой мир, на протяжении пяти лет меняющийся вместе со мной, а потом выдернутый из-под меня, словно опора из-под ног. Увижу, поняв, как сильно изменилась я отдельно от него — и не захочу возвращаться обратно. Мы прибыли на Буян к полудню — спасаясь от обморожения в ледяных воздушных потоках, Таня гнала контрабас на Торопыгусе с такой скоростью, что я даже не успевала заметить, мимо чего мы пролетаем. Впрочем, отметила я тогда про себя, у меня еще будет возможность попутешествовать ― коль уж решила перелистнуть чистый лист новой жизни, стоит чем-то ее наполнять, а не бездарно протрачивать в ожидании кого-то, кто сделает этот выбор за тебя. Теперь же мы, отогревая задубевшие конечности, спешно пересекали одну из галерей первого этажа родного замка. В это время полным ходом проходили занятия, и большая часть учеников находилась на лекциях. Картинно охающие по своим комнатам прогульщики в расчет не шли — хотелось надеяться, что мы не встретим ни одной знакомой физиономии до того момента, как доберемся к кабинету академика. Из коротких отрывистых сводок новостей от Тани я успела узнать, что из «наших» в магспирантуре остались очень немногие — пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать тех, кто предпочел прогрызание гранита науки выходу во взрослую самостоятельную жизнь. Впрочем, мы уже попробовали высунуться в эту самую жизнь, и что в итоге? Интересно, сколько еще птенчиков, опаливши пёрышки за пределами родного гнезда, заторопятся обратно под теплое Сарданапалово крыло?       — Они не связывались с ним с того момента, как он навещал нас за пару дней до родов, — зачем-то обронила я, когда мы трусцой перебегали темный, почти подвальный переход между каменными сводами.       — Если бы все было так просто, — досадливо отмахнулась сестра, но я не успела уточнить, что именно она вздумала усложнить, ибо за следующим поворотом из темноты коридора выступила дверь кабинета, охраняемая верным спящим сфинксом. Мы переглянулись —коротко, но многозначительно. От того, что мы сейчас скажем и как это преподнесем, зависит объем той лавины вопросов, которая грозит обрушиться на буйные головы при любом раскладе. В дверь постучала Таня. Отрывисто, три раза, делая почти что равные паузы. Чем-то это напоминало кодовый стук, хотя один из величайших живущих магов наверняка всегда за версту знает, кто явится к нему в кабинет. Сфинкс, не ведя и ухом, продолжал картинно дрыхнуть, а дверь призывно открылась. Мы проскользнули внутрь. Ничего не изменилось с того дня, как я последний раз была здесь, выслушивая напутствия мудрого главы и наскребая в себе остатки хоть какой-то энергии, которую с колоссальной скоростью тянул из меня жадный ребёнок. Точнее, дети. Руки пока непроизвольно сжимались в кулаки, стоило мне хотя бы краем сознания вернуться к этой теме — слишком свежа еще рана, добравшаяся до самого сердца.       — Здравствуй, Таня, — раздался глухой, какой-то чужеродный голос академика, и я вздрогнула от неожиданности, замечая, как он выплывает из мрачной глубины кабинета навстречу сестре, которая, в отличие от меня, прошла дальше входной двери, ближе к рабочему столу. — У меня просто нет ни единого подходящего слова. Мне очень жаль. Сарданапал, передвигаясь по кабинету, попал в пятно света, брызжущего в окно, и стало резко заметно, насколько он осунулся — как будто разом постарел на несколько десятков лет, как будто какое-то сильное горе настигло его и сломало. Его — самого живого и сильного духом мага из всех, кого я когда-либо встречала.       — Насчет… насчет чего? — сглотнув, выдала Таня, и мы обе буквально оцепенели, застыв в позах болванчиков на своих местах. Неужели, пока мы летели, успело произойти что-то страшное?       — Насчет Сони, — помедлив, так же глухо отозвался академик, не отрывая слишком уж пристального взгляда от окна. Сомневаюсь, что его интересовал пейзаж завывающего на поляне и в роще ветра, разносящего по окрестностям пожухлые уже листья — нет, больше было похоже на то, что он пытается отвести взор.       — А что насчет меня? — не сдержавшись и вдруг резко осмелев, выдала я, и в следующее мгновение меня буквально вжало спиной во входную дверь — настолько стремительно и порывисто развернулся Сарданапал. Не могу подобрать ни одного приличного эпитета, дабы описать в полной мере его взгляд в тот момент: расширенные от нескрываемого изумления глаза, сжатые в тонкую напряженную полоску губы… На лице академика Черноморова, который давно привык к различного рода ситуациям и на большинство из них реагировал ровно, читалось неприкрытое «НЕ ВЕРЮ».       — О, Древнир, да в чем же дело? — горестно простонала Таня, подумав, что опять пропустила все веселье, и теперь единственная не понимает, что происходит. Сперва показалось, будто глава Тибидохса пропустил слова своей любимой ученицы мимо ушей. Он неспешно приблизился ко мне, сосредоточенно посмотрев прямо в глаза (в силу того, что я ниже Тани, мы с ним практически одного роста), прищурился, нахмурился, и, наконец, точно выйдя из оцепенения, проговорил:       — Вчера ночью мне в Магфорд пришло короткое спешное послание от Ваньки Валялкина, в котором он сообщал о твоей смерти в родах, — так же хмурясь, только глядя уже в сторону, ошарашил нас академик. — Уже на рассвете вчерашнего дня Тибидохская группа вылетела обратно в Россию, а завтра я собирался огласить эту новость публично. Сегодня вечером весь преподавательский состав был бы на Алтае… Мы с сестрой вновь обменялись короткими взглядами. От нас явно ожидали как минимум отчета о том, как я умудрилась умереть — да еще так, что об этом прознал Валялкин; потом воскреснуть — так, чтобы он ничего об этом не слышал; и, наконец, о том, что мы делаем здесь без некромагов и ребёнка.       — Дело в том, что я действительно… как бы это… умерла… ну, то есть, ненадолго. Я вернулась. Мне помогли, — как обычно, профукав в молоко слаженно составленную торжественную речь, путано и отрывисто пояснила я, однако Сарданапал нисколько не поменялся в лице. Он по-прежнему был напряжен и предельно сосредоточен, вглядывался непривычно пристально и даже пронзительно, что меня изрядно смущало. Нет, это не был взгляд добряка-академика, отца всея Тибидохса; так смотрит разве что Поклеп Поклепыч, да и то на застуканного за мирским нарушением пройдоху-ученика.       — Ванька примчался в последнюю минуту… — поспешно добавила Таня, интуитивно улавливая повисшее в помещении настроение. — Он помог Соне, сделал все, что было в его силах, но, едва все пошло не так, он вспылил и тут же улетел… ничего не успев выяснить и не дождавшись окончания всей этой дикой путаницы.       — Мне очень жаль, что пришлось вас дезинформировать, но никто даже не знал, что он отправил письмо, — закончила я за сестрой.       — Дело тут даже не в письме, Соня, — по-прежнему настороженно оборвал меня глава школы. — Почему вы все делали сами? Почему не вызвали Ягге, не предупредили нас? Я понимаю, что ситуация чрезвычайная, но мы все готовились к ней не один день, каждый по мере возможностей. Сложность и важность ценой в человеческие жизни нельзя недооценивать, и вы все знали об этом. Ты отдаешь себе отчет в том, какие последствия вообще могли — да и до сих пор могут быть! — у вашей самодеятельности? Я только поджала губы. Нет, а что я могла бы сказать сейчас? Оправдываться? Это бесполезно. Поведать увлекательную историю о том, как я вздумала на последнем сроке бежать в ночь посреди таёжной глуши? Нет, увольте позориться… если ему будет настолько любопытно — я думаю, некромаги куда более красочно поведают историю нашей предродовой игры в прятки и догонялки.       — Мне жаль, — только повторила я, но на сей раз вышло как-то слишком безразлично, сухо. Небрежно обронено, словно мелочь в стакан немощному, просящему подати. И академик не был бы академиком, если бы не уловил эту ноту, которую я совершенно не желала превносить в свою речь.       — Мне имеет смысл наведываться на Алтай, или я получил всю информацию, которой со мной планировали поделиться? — до омерзения официально, стальным голосом поинтересовался Сарданапал, разворачиваясь к своему рабочему месту и всем видом показывая, что разговор стремительно подходит к логическому завершению.       — Если хотите… наверное, они поговорят более по смыслу и по теме, — растерянная и обескураженная резким тоном наставника, выдавила я. Ответа не последовало. Я кинула чуть ли не отчаянный взгляд на академика, который упорно не смотрел даже в мою сторону, потом перевела его на сестру: Таня тоже была в изрядном волнении, и непонимание в ее глазах то и дело смешивалось с раздражением к ситуации, в которой она практически не ориентировалась. Однако, это не помешало ей понять мою немую мольбу.       — Академик, я хотела попросить Вас, за нас обеих, — бегло глянув на меня, обратилась Таня к обиженному главе Тибидохса. — Экзамены сданы, все тесты мы обе сдали, у меня на руках диплом об окончании, не знаю насчет Сони… Мы бы хотели продолжить обучение и вернуться в магспирантуру. Такого поворота событий, видимо, не ждал даже он, потому что, вмиг его гневную молчаливую обиду сдуло в приоткрытую форточку, прислав взамен порыв промозглого ветра.       — Вы… что? Вы обе? Вернуться в магспирантуру? — стремительно уточнил Черноморов, ухитряясь отчеканить каждое слово, но тут же добавил уже куда более ровно и мягко: — Мы, признаться, никогда не практиковали заочное обучение студентов; дети всегда находились на территории школы во время занятий.       — И мы тоже будем, — продолжила Таня настойчиво. — Мы не просим о привилегиях и каких-то «особых» условиях, Вы и так сделали для нас и нашей ситуации все, что было возможно, и даже больше того… Академик непонимающе посмотрел на нас, переводя взор с одной на другую.       — То есть, вы хотите жить в Тибидохсе? — максимально деликатно уточнил он. — Проведенный — простите уж мне жестокую формулировку! — эксперимент считается отныне перевернутой страницей? Таня вздохнула и выжидающе посмотрела на меня. Я растерянно почесала в затылке: а что тут ответишь? Разве что правду… не пристало еще завираться перед человеком, который столько всего сделал ради того, чтобы все закончилось более-менее благополучно.       — Это страница, которую перевернула я, и это, одновременно, чистый лист, который открылся перед некромагами, — я пожала плечами, впервые за наш визит глядя в глаза академика: чуть водянистые, но не мутные, сизо-голубые воды, в которых плескался неисчерпаемый запас мудрости и понимания. — Они рисковали жизнями и ставили на карту все, чтобы получить результат. Они его заслужили. Кажется, Сарданапал принял мой ответ. Ну или, по крайней мере, посчитал его достаточно честным, чтобы убрать из своего напряженного взгляда последние нотки обвинения.       — Ступайте в свою комнату, девочки, — после короткой паузы напутствовал нас наставник, и голос его потеплел на пару десятков градусов. — Я придумаю что-нибудь для вашего возвращения к учёбе, несмотря на то, что прошло уже несколько месяцев с начала года. Вразнобой закидав академика словами признательности, мы с Таней в значительно приподнятом настроении, не без облегчения кинулись к выходу, уже воображая себе, как завалимся в старую-добрую комнату (некогда с Чёрными шторами), как стало в ней без съехавшей Гробыни... Уже у дверей нас нагнал голос директора:       — И, кстати, я бы с интересом взглянул на «результат»… — протянул он, явно встряхивая наши затуманенные от нежданной радости сознания, и все наигранное минутное веселье мигом испарилось. До жилого корпуса и до нашей комнаты мы шли в угрюмом молчании.

***

Самым сложным для меня оказалось привыкнуть к той жизни, которая, казалось, осталась где-то далеко в прошлом, покрытая густым туманом отчаяния и прострации, разделяющим две части моего существования: «до» и «после». Из нашего потока в магспирантуре осталось не так и много людей — большинство, позарившись на мир без контроля и ограничений, рванули по ту сторону Гардарики: покорять, наслаждаться, самореализовываться. Склепова, если верить слухам, ныне проживала на Лысой Горе вместе с Гуней, туда же перебрались еще несколько ребят. О судьбе прочих смутно уже знакомых имен и их носителей информация прилетала крайне обрывистая. В нашу комнату никто так и не въехал за то время, что мы отсутствовали. То ли дурная слава обиталища трех далеко не безызвестных личностей Тибидохса не позволяла кощунственно развалить свое шмотье на некогда неприкосновенной территории; то ли опасения перед совсем не невинными обрядами, что в бессчётном количестве проводились в этих стенах, отпугивали народ — но факт оставался неизменным: комната без Чёрных штор по праву принадлежала только нам с сестрой, да Гробыне— ежели та вздумает по неким мифическим причинам вновь обрушить свои кости на перевёрнутый гроб, как-то печально уныло и даже трагично застеленный форменным Тибидохским покрывалом. Словно больничная постель соседа по палате, которого выписали сегодня с утра: и радостно за человека, что он-таки выходит в новую, более яркую и иную плоскость жизни; и грустно одновременно: ты-то остаешься в четырех опостылевших стенах, с прописанным ежедневным прогрызанием гранита знаний. Письмо Ваньке отправили спешно, в день нашего прибытия, загрузив пухлого ответственного купидона под завязку — так, что в его необъятной почтальонской сумке, кроме весточки для Валялкина и нашей щедрой мзды за доставку, не хватило бы места и лишней горошине. Возмущенный до глубины души Ванька сперва не поверил в мифическое воскрешение на ресурсах темной энергетики и потребовал явиться к нему в лесную глушь для удостоверения моей вполне живой и здравствующей личности, однако хватило и разговора по зудильнику, который разумной альтернативой предложила Таня. Несмотря на гневные вопли и бесконечный вал обвинений в адрес моей «безответственной», «незрелой» и «безголовой» натуры, я успела заметить, что Валялкин улыбается, и будто даже не видно, как еще не до конца сошла болезненная краснота с его васильковых глаз. Я училась заново пользоваться кольцом, интенсивно отрабатывая всё практически с самого начала — с самых элементарных заклинаний. За тот период, что перстень был в плену у некромагов и не использовался, буквально находясь в режиме спячки, он разучился беспрекословно слушаться хозяйку — да и я, признаться, слабо помнила, как именно нужно сосредоточиться, чтобы сказанное заклинание сработало одновременно с выбросом искр. Которые, кстати, бесповоротно сменились на сочно-красные, и академику, покачавшему неодобрительно головой в ответ на мое виноватое пожимание плечами, ничего не оставалось, как подмахнуть под новой записью «Магспирантка 1-го года обучения, Тёмное отделение школы магии Тибидохс». Объяснение, которого я ждала с настоящим неподдельным ужасом, состоялось как-то внезапно, если не сказать – застало меня врасплох. Прошло всего несколько дней с нашего возвращения, и на занятия мы еще не попадали: здесь, в магспирантуре, все было слегка иначе, и не требовалось посещать общие предметы. Образовательную траекторию каждый студент выбирал самостоятельно, и ходил исключительно на лекции, связанные с ней. Таня без доли сомнений определила для себя Ветеринарную магию, я же, помедлив, остановилась на Защите от духов. История потустороннего мира, преподаваемая Безглазым Ужасом, интересовала меня куда больше, особенно в свете последних событий, но как направление ее нельзя было избрать. Оставалось только…       — Соня?! Оклик, в котором неверия с примесью шока было больше, чем во всех предыдущих месяцах моей жизни, прозвучал на добрые несколько сотен метров пустующего коридора, оттолкнувшись от высоких каменных сводов. Резко выплыв из пучины своих раздумий и с трудом сфокусировавшись на реальности, как после долгого нахождения под водой, я заметила Ягуна. Он стоял на другом конце галереи-перехода, но даже отсюда я прекрасно видела, как скользит по мне изумленный взгляд знакомых глаз, точно прикидывая, насколько реален открывающийся ему образ. Первой мыслью, разумеется, было бежать. Ничего не отвечать, не объяснять, не оглядываться, не терпеть испытующий взор и не отвечать на вопросы – тем более, отвечать правду. Но это был бы поступок детский, глупый, скорее присущий моей былой личности, привыкшей увиливать от малейшего намека на трудности. Хотя, чем было мое возвращение в Тибидохс, как не очередным бегством?       — Привет, — сказала я чуть отрешенно, совершенно не будучи готовой к разговору. Мифическим образом он меня услышал и подошел ближе, продолжая глядеть напряженно и настороженно, словно ожидая подвоха. Я попыталась улыбнуться, чтобы разрядить обстановку, но улыбка вышла кривой, похожей на гримасу, поспешно натянутую на боль и страх.       — Ты… ты как здесь? — еле-еле нашаривал слова обычно донельзя говорливый внук Ягге.       — Прилетела вот, с Таней. В магспирантуре учиться буду. Я отвечала максимально скупо и едва ли стремилась развивать этот диалог, хотя и понимала, что избежать болезненной темы не получится ни под каким предлогом.       — А где ты была? Все это время… экзамены, выпускной…? Говорили, что ты вообще бросила Тибидохс, — недоверчиво перешел он к самой сути, от которой заведомо сводило челюсти.       — Мне нужно было и вправду на какое-то время покинуть Тибидохс. Но это не была моя воля, просто я…заболела, очень сильно, и вообще, столько проблем разом навалилось, что считай… считай, это был такой академический отпуск, а теперь я снова в строю, — неловко отшутилась я, на ходу вспоминая, что внук богини всю жизнь прожил в магическом мире и вряд ли имеет понятие о лопухоидной системе образования и ее терминах. Но даже поверхностному обычно Ягуну порой было не столь просто заговорить зубы.       — Заболела? Так, что бабуся об этом не знала? — недоверчиво протянул он.       — Она знала, — я мигом отбила выпад, боясь, что вопросы посыпятся как из автоматной очереди. — просто не могла помочь, потому что это связано с… хм… одним сложным заклятием, которое я по глупости взяла на себя. Я посчитала разговор исчерпанным, да и Ягун стал озираться, будто метаясь между тем, чтобы немедля уйти, и тем, чтобы задержаться еще хоть на каком-нибудь, тут же надуманном, поводе. Решив помочь ему определиться, я изобразила омерзительно вежливую улыбку, попятилась было назад, да и сам лопоухий комментатор уже направился в обратную сторону, но спустя мгновение так же резко вновь обернулся на меня.       — Соня, почему ты жива? — выдохнул он, наконец вопрос, который, как мне показалось, тревожил его с самых первых секунд нашей встречи.       — Потому, что некромагия и вуду могут то, чего не может даже Ягге, — на удивление быстро и просто среагировала я, хотя даже слова «опешила» было бы ничтожно мало для описания того растерянного изумления, которое вызвал во мне Ягун своим вопросом.       — Мне кажется, что это не ты, а какой-то очень реалистичный морок, — честно признался он, как-то неуверенно заглядывая мне в глаза и улыбаясь какой-то незнакомой доселе, грустной улыбкой. — От того, кто знает твои общие черты, но не знает чего-то гораздо более глубинного, той атмосферы и энергетики, которая есть в любом человеке, а особенно в маге. Тебя словно слепили по образу и подобию той Сони, что была раньше, но это… это все равно как будто не ты. Повисла смысловая пауза, в течение которой один из нас обрабатывал озвученную информацию, а другой лихорадочно анализировал, что он вообще сказанул и соответствует ли это его настоящим измышлениям. Хотя, пожалуй, этот престранный диалог был самым честным между нами за последние несколько лет попыток сохранить подобие крепкой дружбы.       — Может, это и не я. А может, просто ты давно меня не видел, — выпалила я и, ограничившись кивком головы, резко припустила в обратную сторону подальше от этого разговора, опасаясь, что дальше я просто не подберу слов и рискую оконфузиться.       — А может, и никогда не видел на самом деле, — донесся вслед голос. Разговор с Ягуном поселил во мне крайне странное чувство: будто мне заглянули в душу и увидели там то, о чем я даже сама не подозревала, или от чего упорно пыталась отвернуться. Может быть, его поселило само напоминание о существовании внука Ягге вновь в непосредственной близости от меня, но я совершенно не готова была об этом размышлять.

***

Потянулись дни, не пестрящие особым разнообразием — уверенно настигающие Буян холода отбивали тягу к бурной деятельности даже у самых ярых энтузиастов, и внешние просторы Тибидохса стремительно пустели. В свои законные права вступала ранняя для нашей полосы зима, и первые изморози по утрам покрывали окно несмелыми узорами, что таяли с первым прикосновением. Сквозь них я постоянно видела Таню, которая, казалось, дневала и ночевала на драконбольном поле в перерывах между занятиями у Тарараха. Я не винила сестру в отдалении и старалась сама не навязываться – вся эта история здорово вдарила по нам обеим, и мы еще долго будем отходить от произошедшего. Но, если мне было бы куда проще переживать все, чувствуя ее присутствие и делясь ощущениями, то она по привычке запирала малейший дискомфорт внутри себя, думая, что в закрытом пространстве ее черепной коробки и драконбольного купола невеселые мысли растворятся быстрее. К тому же, разлука и неопределенность с Ванькой добавляли масла в медленно, но неумолимо разгорающийся костер праведного возмущения и растерянности сестры. Я боялась, что рано или поздно это пламя начнет сжигать ее, не найдя выхода наружу,но настаивать не имела права. В конце концов, ей тоже хватало понимания и такта не бередить мои алтайские раны, едва припорошенные первым тонким слоем снега на Буяне. Однако, далеко не от всех молчание являло акт величайшего милосердия. То тут, то там я ловила косые взгляды — от небольшой кучки магспирантов, с которыми, по счастью, пересекалась не столь часто; и, что было еще более колко и малоприятно – от преподавателей. Неуютности добавлял тот факт, что все они были в курсе событий того периода моей жизни, о коем я стремилась как можно скорее забыть, и будто бы незримо давили на меня этим, хотя никто и словом не обмолвился с момента моего возвращения. Но та пристальность, с которой взгляд Поклепа буквально вгрызался в меня на занятиях, та опасливая настороженность, проявляемая Ягге, и та вежливо-осторожная дистанция, что выдерживали прочие взрослые, просто не могли быть беспричинными. Порой безудержно хотелось встать посреди Зала Двух Стихий и разом поведать всем обо всём – причем проорать знатно, так, чтобы вековые своды сотряслись, чтобы каждый призрак, заточенный в малейший камешек Башни Привидений, знал мою историю, и чтобы над моей головой больше не болтался незримый дамоклов меч недосказанности. Даже когда мои руки были обезображены проклятьем Бейбарсова, я не ощущала такого колоссального дискомфорта и такого осязаемого презрения в свой адрес, как сейчас. Ягун после того разговора вообще будто уверовал в свою первоначальную версию о том, что я навеки бросила Тибидохс и никогда больше сюда не вернусь: стоило мне хотя бы замаячить там, где находился внук Ягге, его точно ветром сдувало по каким-то внезапно образовавшимся неотложным делам, и дальше скомканного «Привет», брошенного будто бы в воздух, без точного адресата, наше общение не заходило. «Ну и черт с тобой!» — обиженно варила в мыслях я, зябко сутулясь и резкими шагами удаляясь прочь от драконбольного поля, куда он сливался якобы попрактиковаться для профессионального развития, хотя комментировать на полупустой площадке, кроме круглосуточно обитающей там Тани, было нечего. Иногда, правда, общества людей было не избежать, но это не доставляло ровным счетом никакого удовольствия. Таня порой затевала чистку и полировку контрабаса, подходя к процессу со всей тщательностью, а у меня от этой вони щипало в глазах. Я как раз приютилась в общей гостиной, на удачу пустующей в это время недели и суток – большинство студентов на занятиях, а прогульщики обычно ищут более неочевидные места для игнорирования уроков, чем проходное помещение в центре Жилого Этажа. В проеме показалась копна светлых волос, повеяло приторно-цветочным шлейфом. Я повернулась вполоборота и будто невзначай шумно вздохнула, обнародовав свое присутствие. Оставалось надеяться, что первая красавица Тибидохса забрела сюда в поисках достойной компании, за которую я у нее не считалась, и это нежданное рандеву закончится с приятной для нас обеих поспешностью. Однако Лоткова на удивление резво среагировала на мое присутствие: поздоровалась. От неожиданности столь теплого приема я ответила ей тем же. На этом наш диалог, и так уже критически перегруженный информацией, мог бы подойти к логическому завершению, но Катя будто искала повод со мной заговорить.       — Неплохо выглядишь, — очевидно наскребая слова, точно остатки сметаны по стенкам банки, выдавила Лоткова. Я покосилась на едва доросшие до середины шеи неровные русые огрызки и, не найдя этот подкол достойным даже косой усмешки, воззрилась на Катю немигающим взглядом.       — А мы все думали, что ты уже не вернешься. Так неожиданно было… — наигранно хихикнув, продолжила девушка тем тоном, которым обычно говорят «За каким хреном ты сюда припёрлась?» — …вот хотела спросить, не случилось ли у тебя чего-нибудь. Я мельком покосилась в сторону окна, надеясь узреть там пляшущую хороводы нежить в папуасских нарядах под палящим солнцем цвета фуксии – это бы многое объяснило. Тусовка с некромагами, потом сторонящиеся меня Таня и Ягун, а на десерт в авторской кухне абсурда, видимо, набивающаяся в подружки Лоткова.       — Спасибо, все в порядке. Были небольшие проблемы из-за экспериментальной магии, но теперь все хорошо, — осторожно сообщила я, не зная, как невербально присовокупить к сказанному фразу «Отвали, пожалуйста».       — Ничего себе «небольшие проблемы»! Нас вот напугали как раз очень большими. Повисла еще одна спровоцированная мной пауза, по смысловой незаполненности которой стоило бы уже смекнуть, что разговор зашел в тупик, причем еще задолго до слова «Привет».       — Я просто хотела сказать, что Ягун переживал, ― наконец выпалила Катя, являя истиную причину своего обращения ко мне. ― Возможно, даже чуть сильнее, чем стоило бы, и сейчас… сейчас он тоже переживает, хотя вроде бы уже все в порядке… И я, честно говоря, не понимаю, будете вы продолжать общаться или нет, не понимаю его поведения       ― Почему ты говоришь все это мне? Зачем? ― скрещивая руки на груди, почти раздраженно спросила я. У меня этот разговор не вызывал ни малейшей положительной эмоции, и мне совершенно непонятно, за каким лешим Лоткова на шестом году нашей тихой взаимной неприязни вдруг решила раскрыть передо мной душу. Она вскинула на меня свои лучистые серо-зеленые глаза, и мне на мгновение показалось, что в них мелькнули едва заметные водянистые отблески, какие бывают, когда человек пытается удержать подкатывающие слезы.       ― Потому, что я не могу наблюдать его отношение к тебе и делать вид, что ничего не замечаю и ничего не меняется, ― страдальчески выпалила Катя. ― Я вижу, что с ним происходит, и я говорила ему, но знаешь, это очень легко опровергнуть… что он и делает. Говорит, что я накручиваю себе какую-то чушь и по ней же загоняюсь.       ― Так, может, он прав? ― так же сухо бросила я, желая только скорее закончить эту малоприятную беседу.       ― Нет, Соня! Не прав! Вы оба неправы! А страдаю из-за этого я! Я не хочу! ― внезапно сорвалась Лоткова, отступая на шаг и поднося руки к лицу, исказившемуся гримасой боли. Казалось, она вот-вот разрыдается. ― Знаешь, что Ванька сказал ему, когда позвонил из какой-то глуши? Сказал, что ты умерла у него на руках, и что он ничего не смог сделать… Валялкин жалел его, как будто он потерял жену или как минимум любовь всей своей жизни. И знаешь, что? Он плакал всю ночь, не разговаривал со мной и не пытался изображать, что все в порядке, просто заперся у себя и ревел, ревел как ребенок! ― с такой резкостью и злобой выпалила Катя, что меня невольно передернуло. Впрочем, в следующую секунду она уже была на грани плача. ― Понимаешь?! Мой Ягун из-за тебя плакал! Я не знала, что ответить девушке, которая сама распалила себя до состояния истерики и стояла сейчас передо мной, дрожа от захлестывающих ее эмоций, которыми, наверное, даже не могла ни с кем поделиться. И, конечно, никто не мог сказать ей, до чего же узки и примитивны ее взгляды, и до чего эгоцентрична ее боль. Я смотрела на нее, страдальчески всхлипывающую и тяжело дышащую после своей тирады, и понимала, что никто в целом мире не пробьется через толщу броневого скафандра, который сужает ее кругозор до точки, где есть только она, ее интересы и ее мысли. В ее светлую голову даже не закрадывалась мысль о том, что человек может относиться хорошо к кому-либо, кроме нее и без романтической составляющей. Любое проявление интереса или беспокойства к состоянию другой особи женского пола воспринималось Лотковой как попытка отвести тотальное внимание от ее персоны ― а, значит, как предательство. Странно. Я всегда считала ее крайне самоуверенной особой, воспринимающей свой уникальный и поистине роскошный дар красоты как данность, и не сомневающейся в собственных возможностях. Сейчас же в памяти услужливо замелькали картины прошлых лет, складывающиеся в незатейливую мозаику ― как вечно настороженная Катя чуть ли не веником отгоняла от Ягуна девочек, и даже на Таню смотрела с каким-то подозрением; как буквально насильно уводила его от любого контакта со мной, пусть мы и находились в разных концах коридора. Да и, в конце концов, вспомнить случай, когда Катя сидела у Ягге и жаловалась ей на то, что Ягун "совсем не уделяет внимания" ― история, мельком рассказанная мне Ванькой, который в то время находился там же, в магпункте, подлечивая прихворнувшего питомца из берлоги Тарараха.       — Я не телепатка, Катя, и я не могу тебе объяснить, что он на самом деле думает и чувствует, — дав девушке продышаться после своей тирады, достаточно твердо ответила я. — Как ты могла заметить, мы в последнее время вообще особо не общаемся. Может, его это устраивает, а может, он вообще думает о каких-то других глобальных вещах. Это, в любом случае, его выбор. Ни мои, ни твои слова, ни тем более наши ссоры и истерики на него не повлияют. И это правильно. Не дожидаясь более, пока моя собеседница додумается покинуть помещение, я сделала это сама, решительно собрав все принесенные учебники, из которых так ни буквы и не прочитала. Лучше уж общество едкой вонючей полироли, чем эгоистичной до мозга костей Лотковой, вздумавшей повесить на меня проблемы, которые она сама себе напридумывала. Удалилась я гордо, даже не оглянувшись – а мою чуть хитрую полуулыбку, невольно дернувшую уголки губ вверх, Кате совершенно необязательно было видеть.