Восемь часов.

«Она ощущала, что это и есть Ванькина тайна, которую она угадывала в каждом письме. Тайна эта скрывалась где-то между строк и посмеивалась оттуда, неуловимая и хитрая, как улыбка в васильковых глазах Валялкина» ― ТГ и перстень с жемчужиной

      ― Непривычно видеть тебя такой живой.       ― Тебя без кровавых разводов по всему лицу тоже хрен узнаешь. На этом формальную часть теплого приветствия можно было считать успешно завершенной, и я со смехом уткнулась в выбившееся из-под куртки плечо, обнимая еще сильнее вымахавшего друга, которому с натягом доставала до груди. От Ваньки пахло чем-то трудноуловимым: морозом, костром, и слабыми отголосками тех самых необъяснимых свежих нот, по которым безошибочно угадываешь, что человек живет на природе. Ко всему этому букету «пещерного человека», как я в шутку обозвала его, примешивался слабый шлейф отдаленно знакомого кисловатого оттенка, который я совсем не бралась бы сравнить с чем-то на материальном уровне. Левый берег Иртыша встретил меня настоящим зимним снегопадом, от которого хотелось щурить глаза, закрывать промерзшими ладонями покалывающие щеки и постоянно отряхивать безнадежно промоченные стремительно тающими снежинками волосы. Где-то в дальнем закоулке сознания мелькнула укоризненная мысль о том, что не стоило одеваться столь непродуманным и легкомысленным образом, но я была на тот момент уже занята крайне важным делом: кружилась в снежной каше, задрав голову, и ловила ртом невесомые белоснежные хлопья. Если бы не Валялкин, с заливистым хохотом втащивший меня в избу подальше от греха и простуд, то даже не знаю, сколько мог продлиться этот момент абсолютной эйфорической свободы, впервые вырвавшейся так далеко от привычных тягот и проблем. В уютном помещении, пропитанном ароматом жженой древесины и дыма, было наоборот сложно находиться, не обливаясь потом: поленьев размером с хорошие бревна для огромной русской печи Ванька не жалел, будто протапливал не маленькую одноэтажную избёнку, а как минимум городскую баню. Пока Валялкин возился с чаем, даже в этом примитивно-привычном процессе ухитряясь обходиться без магии, я украдкой оглядывала его обиталище. Вразрез с минималистичным и пустоватым порядком алтайской землянки, обусловленным скорее тем, что в жилой зоне просто нечего было складировать, здесь царил очаровательный творческий бардак — сюрреалистичными скопами, достающими подчас до самого прокопчённого потолка, грудились фолианты различного объема и вида: вряд ли магические, больше похожие на архив лопухоидной библиотеки. Впрочем, волшебным изданиям тоже нашлось место — прямо тут, на невысоком кованом столике возле впопыхах брошенного бутерброда, обкусанного по краям, важно шелестел пергаментными вставками с изображением пищеварительной системы дракона огромный, знакомый со школьной скамьи «Справочник ветеринарного мага». Этот кладезь специфической информации почти никто не оценивал по достоинству в свое время — отношение к предмету Тарараха у всего курса было более, чем попустительским, а на экзаменах он особо не зверствовал, с грустным пониманием относясь к тому, что далеко не каждому так уж необходимы обширные знания о лечении диковинных существ. Можно было не сомневаться в том, что Ванька этот внушительный талмуд изучил вдоль и поперек до последней строчки, но даже он физически не мог запомнить такой колоссальный объем информации и нуждался в периодических напоминаниях. Чайник на раскаленной печи оглушительно засвистел, не дав мне до конца осмотреться, так что место для трапез пришлось искать, лихорадочно шаря взглядом по небольшой, но обильно обставленной комнате.       — Ну, и как ты здесь? — наконец начала разговор я, когда на широком столе оказались складированы, наверное, все сдобные припасы, а в глиняной кружке исходил приторно-терпким ароматом черный чай.       — Хорошо, — буднично, но не формально отозвался Ванька. Он действительно слегка одичал внешне, постепенно мимикрируя под собственное окружение нетронутой цивилизацией природы. Волосы, прежде торчавшие в разные стороны неугомонным ежиком, отросли ― еще недостаточно, чтобы можно было назвать Валялкина «длинноволосым», но вполне достаточно, чтобы постоянно занимать своего хозяина отбрасыванием назад лезущих в глаза передних прядей. Да и вообще, в его образе, несмотря на отсутствие щетины и «рабочей вони», воцарилась какая-то особо чарующая неухоженность лесного жителя. Даже голос, коим тут особо не с кем было делиться, звучал с легкой хрипотцой.       — Не жалеешь, что Тибидохс бросил?       — Ни единого дня, — заверил меня Ванька, хитро поблескивая глазами из-за затянутого паром края огромной чашки. «А Таньку-то зачем бросил?!» — безудержно захотелось крикнуть мне, чтобы развеять это идиллическое спокойствие парня, в рамки которого явно не входила исходящаяся волнением и непонятками Гроттер на далёком Буяне. Обида за сестру остро кольнула меня, но я сдержалась и, сосредоточившись, продолжила более спокойно:       — Слушай, может, всё-таки не стоило так сильно и резко рвать с миром, который тебе давно привычен и в котором ты жил на протяжении многих лет..? Он одним быстрым взглядом остановил меня на полуслове, опустив подостывшую чашку на глухо отозвавшийся в тишине стол.       — Ты приехала, чтобы читать нотации?       — Я приехала, потому что я скучаю по тебе и помню тебя, а не ограждаюсь от всего мира из-за того, что мне так было бы проще, — неожиданно резко выпалила я, и тут же, поймав удивленно-заинтересованный взгляд, поспешила раскрыть все карты: — Таня, знаешь ли, тоже сильно скучает, и ей обидно, что ты променял ее на свою глушь.       — Тем не менее, здесь почему-то оказалась ты, а не Таня, — резонно отозвался маечник.       — Правильно, — на автомате возмущенно выдала я, ловя заполоняющее мозг понимание того, что ничего правильного в этом как раз нет. — Это потому, что она уважает твой выбор и понимает, что не ей тебе стучать по мозгам. Но всё же ей обидно, и вряд ли она сама тебе это скажет, так что я здесь именно с этим напоминанием, на случай, если ты сам вдруг этого не знаешь, — кое-как вывернулась я и даже невольно привздернула подбородок, ожидая, как Валялкин будет отбиваться от столь железобетонных аргументов.       — То есть, ты не уважаешь мой выбор, но прочесала полстраны, чтобы лично поделиться переживаниями по этому поводу, в то время как Таня, как раз уважающая мой выбор, отмалчивается и нравственно порицает на расстоянии пары тысяч километров, раз в месяц формально отписывая, что все нормально, — оценивающе прищурившись, невесело усмехнулся Ванька. — Что-то я не спешил бы с выводом о том, кто действительно уважает чужой выбор.       — Ты просто упрямый осёл, — сердито нахмурилась я, используя этот последний аргумент как соломинку и еще больше разозлилась, наткнувшись на спокойную и ровную улыбку собеседника. — Ничего забавного в этом нет! Если ты не понимаешь, каких усилий стоит ей принимать этот твой «поиск себя» вдали от неё, то я бы вообще вопрос о каком-то там уважении ставила строго наоборот, поворачивая в другую сторону: ты сам-то ее уважаешь?       — Если бы я ее не уважал, я бы ещё в Тибидохсе поставил ей ультиматум по поводу дальнейшего нашего будущего и каждый день чередовал обиженное молчание со срывами, чтобы уверить ее в том, как серьезны мои намерения не считаться с её пожеланиями, — ответил Валялкин. — Если бы я ее не уважал, она бы сейчас жила здесь, и точно так же страдала бы о том, как ей хочется обратно в Тибидохс.       ― Но она там без тебя несчастна!       ― Люди становятся несчастными не без кого-то или чего-то конкретного, а когда они падают жертвами своих бесконечных утопий. Когда хотят, чтоб было не так, как есть, а обязательно по-другому. Но в природе заложены определенные законы, и кое-какие вещи изменить нельзя даже сотней заклинаний. Просто себя и других надо простить за неспособность изменить все. И эта сила прощения, сила покоя ― единственная сила, способная изменить человека в корне, не ломая его, а изгибая, — отрешенно прокомментировал мой выпад Ванька. Ярый спорщик, он никогда не упускал возможности до последнего глотка воздуха в легких доказывать свою правоту, бурно жестикулируя и эмоционируя. А сейчас в его тихих словах сквозила такая спокойная уверенность, что и десять скандалов не были бы более убедительными, чем пара отчеканенных с такой стальной уверенностью слов. Быть может, и правда ― сила покоя? На пару минут повисло молчание, которое я заполняла нарочито медленным потягиванием остатков чая, на самом же деле лихорадочно соображала, что привести в контр-аргумент последним словам Валялкина. Да, он, безусловно, говорил очень мудрые и правильные вещи, но они были не лучшим средством от сестринской тоски. Чем возвращаться к ней с такими измышлениями, лучше было сразу прикопаться где-нибудь тут же, на заднем дворе возле покосившегося частокола.       — Вряд ли это она тебя сюда отправила за выяснением моих мотивов, — тем временем вдруг снова подал голос Ванька. — Я понимаю, чего ты хочешь, но вряд ли ты решишь всё за обе стороны, да еще так, чтобы все были довольны.       — Я ее люблю, — покачав головой, напомнила я.       — Я тоже, — вздохнул он. — Поэтому единственное, чем мы можем ей помочь ― оставить в покое и прекратить решать за неё. То решение, что она примет, когда её перестанут трясти, шпынять, подталкивать, ложно воодушевлять и провоцировать со всех сторон, и будет единственно правильным. Я подавила тяжелый вздох. Пожалуй, он действительно был неоспоримо прав, а дальнейшие попытки что-то доказать уже являлись бы не более, чем тупыми бессмысленными придирками. Вероятно, смятение весьма явственно отразилось на моем лице, поскольку уже в следующее мгновение Ванька ободряюще дёрнул меня за руку, перегнувшись через стол.       — Не переживай, все будет хорошо! — из его уст, растянутых в светлейшей улыбке, озаряющей одухотворенным сиянием всё лицо, даже такие шаблонные слова звучали искренне и убедительно. — Как твои-то дела?       — Вернулась в Тибидохс. Мне туда хочется, честно говоря, не сильно больше, чем тебе, но у меня нет особой альтернативы, — на последних словах тон мой заметно помрачнел, а губы непроизвольно сжались на пару мгновений, будто силились что-то сдержать. — Не знаю, куда дальше. Тема, которую я планировала всеми силами обойти стороной, как изощренный вор, проскальзывая меж тонких алых переплетений сигнальных датчиков, всё же оказалась затронута. Будь передо мной любой другой человек из прошлого, тот же Ягун ― я бы с легкостью миновала упоминание страшных событий, но с Ванькой, который являлся их невольным участником, подобный фокус был заведомо обречён на провал. Уловив мое настроение, он соскочил со своего места и подался вперёд, чтобы с понимающим взглядом перехватить мою начавшую уже подрагивать ладонь. Возможно, если бы он подсел рядом на лавку, я бы даже отшатнулась, но Ванька вдруг опустился на корточки возле меня и заглянул в глаза снизу вверх. Обеспокоенно ― совсем как тогда, поймав меня в приступе схваток посреди леса, и еще как-то… виновато?       — Пожалуйста, прости меня, — неожиданно выпалил он, еще сильнее сжимая в небольшой для его гренадерского роста ладони мои покалывающие пальцы. — Прости, что всё вот так. Этот выпад получился настолько нежданным и резко преподнесенным, что я даже не сразу поняла, за что друг извиняется. А, поняв, чуть сама не задохнулась от гложащего чувства вины: я, значит, выдернула его чёрт-те куда, ничего не объяснив, поставила в шоковое положение и чуть ли не вынудила участвовать в экстремальной процедуре, которая явно не входит в классический цикл «Справочника ветеринарного мага». Из-за меня он пережил такое потрясение, что, однако, не помешало ему до последнего сражаться за жизнь чужого, по сути, ребенка… И теперь он..?       — Ваня, ты с ума сошёл! — выдохнула я, от смешанного с праведным гневом изумления теряя всю драматичность момента и на ходу забывая про исконно принятую и годами укоренившуюся форму его имени. — Это я должна извиняться за то, чему я тебя подвергла без каких-либо объяснений и предупреждений. Это ты меня прости, если сможешь, а ещё… ещё спасибо тебе! Заметив, что он собирается меня перебить, я затараторила вдвое быстрей:       — Спасибо, знаешь, не только за то, что ты сделал в той ситуации, а ты ведь сделал максимально все, что мог… Но спасибо еще за все годы и за сейчас, когда даже при тонне вопросов без ответов ты не требуешь ничего объяснять, хотя я знаю, что тебе не все равно и никогда не было все равно. Я правда не знаю, что это ― чувство такта или действительно величайший дар слушать, даже когда тебе ничего не говорят. Мне показалось, что он на мгновение опешил. Насколько я знала и порой наблюдала их с Таней отношения, в них никогда не было места сиюминутным откровениям. Истинные слова и чувства преподносились ими друг другу как величайший и ценный урок после всяческих перипетий, и чаще всего вдали от посторонних глаз и ушей. Порывистостью и бурностью отличались только ситуации ссор, которые как раз почему-то не гнушались выметаться из избы на обозрение честного народа. Мгновение длилось, как ему и полагается, недолго. Ванька, очевидно, хотел что-то сказать, но не нашёл слов, или же просто не мог. В конце концов, не на все случаи жизни даже у мудрых лесных философов Валялкиных обнаруживаются назидательные высказывания и глубокомысленные афоризмы. Порой куда красноречивее слов ― на миг помутнившийся, какой-то отчаянный взгляд удивительных васильковых глаз и резкое, будто бесконтрольное движение тела. Не успела я отдёрнуться от нежданно оказавшегося совсем рядом лица, как Ванька крепко обнял меня за плечи и прижался губами к покрывшемуся испариной лбу. И в этот странный, непонятный жест вложено было одновременно глубочайшее сожаление и горькое понимание, разбавленные каплей трогательной нежности, коей я не была избалована от слова «совсем». Сухие, сдержанные некромагини в таких случаях могли разве что пожать плечами, в очередной раз заведя свою бесконечную шарманку о «личном выборе». Бейбарсов, обладающий эмпатическими способностями на уровне старого деревянного пня, даже короткие минуты своего сочувствия (если его вообще можно было истолковать подобным образом) изобличал в особо извращенную форму скупого хмыканья. Таня же, ввиду особенностей своего личностного уклада, скорее предпочитала словесно-фактический разбор тревожащей ситуации, чем безмолвные объятия, которые порой были так нужны, и в которые я сейчас так благодарно упала. Время, только что бешено припустившее в унисон с ритмом сердца, замедлило свой ход. Сложно сказать, сколько я просидела в этой отчуждённой прострации, уткнувшись щекой в мягкую шерсть Ванькиного свитера. Из-за неблизкого путешествия на чихающем пылесосе до Иртыша я спала в предыдущую ночь слишком мало, и потому даже задремала на какое-то время, убаюканная треском поленьев и Ванькиными тихими рассказами, а снились мне оживающие образы, сотканные из его слов. Особенно ярко выделялись фигурки сказочной принцессы и крошечного эльфа, сильно влюблённых друг в друга, но неспособных быть вместе из-за совсем разных судеб и желаний. Ещё во сне они живо представились мне с лицами Тани и Валялкина, которые так же упрямо не могли смириться со смыслом жизней друг друга, и топили уникальный дар светлой любви в этой непримиримости и извечных метаниях. Со времён учёбы они для многих являли пример устоявшейся, идиллической пары, но тем, кто был знаком с этими отношениями чуть больше, чем поверхностно, было очевидно иное. Они были двумя мыслителями, каждый из которых предавался усиленным самокопаниям и поиску некоего идеала, которого, как ни тот, ни другая не понимали, вообще в жизни не существует. А иногда они на короткий счастливый миг выплывали из волн своих метаний и просто позволяли себе побыть Собой ― спокойно так, всеприемлюще. И в этот момент как раз создавали впечатление идиллии. А потом… потом опять следовало возвращение к копаниям, метаниям, и бесконечному поиску того, что они сами уже давно создали и нашли, а теперь, увы, вели строго обратный процесс. Как и эльф с принцессой из Ванькиной сказки, которым сталось проще отказаться от любви, чем от привычных им образов жизни и уступить друг другу. Когда я разлепила глаза, в сумбуре смазанных спросонья мыслей и зрительных образов пытаясь осознать себя здесь и сейчас, в окна избёнки уже не пробивался дневной свет. Предполагать, который час, было затруднительно: после сна среди дня сильно сбивалось восприятие времени. Из-за помятого состояния мне казалось, что я продрыхла без задних ног чуть ли не сутки, но на деле вполне могло оказаться, что просто прикорнула на двадцать минут. Учитывая, что темнело теперь по-зимнему рано, оставалось только нашарить часы или гостеприимного хозяина. Если первого было не разглядеть в достаточно тёмном помещении, озаряемом лишь всполохами огня из приоткрытой печи, то последний обнаружился за перегородкой основного пространства комнаты: в своеобразном предбаннике, где было на порядок прохладнее, чем в центральной части избы. Ванька сидел на корточках, склонившись над небольшим медным котлом, и будто бы что-то внимательно изучал. Это мне показалось странным, ведь все оборудование для приготовления еды ожидаемо кучковалось вокруг печи, но я не стала бесцеремонно любопытствовать и только негромко окликнула его, выглядывая из-за перегородки. Не отвечая, Валялкин коротким взмахом руки поманил меня к себе.       ― Только не наклоняйся низко, ― осторожным шёпотом предупредил он, ухмыляясь. Недоумевая, я последовала инструкции и заглянула за его плечо, тут же заметив какую-то небольшую фигурку на дне котла. Фигурка больше всего напоминала огромную зелёную ящерицу, свернувшуюся клубком, но, когда она шевельнулась, то стал заметен выдающийся гребень на чешуйчатой спине и чуть загорающиеся при вдохе угольные провалы маленьких ноздрей.       ― Это, что, дракон? Почему такой маленький? Откуда? ― торопливо зашептала я в изумлении, не рискуя повышать голос, но Ваньке даже это показалось слишком громко, и он поспешно увёл меня за перегородку. Из короткого, но ёмкого рассказа следовало, что не так давно ― едва ударили первые серьёзные заморозки ― он ответил на внезапный призыв магического кольца, который вывел его к полынье у оврага, где и нашлось это крошечное чудо, вмёрзшее в воду настолько крепко, что практически являло собой ледяную глыбину. Лёд растаял почти сразу, но впавшего в глубокую спячку дракончика пришлось выхаживать еще не один день, пока он наконец не очухался и не окреп настолько, чтобы самостоятельно ползать, взлетать на небольшую высоту и даже сжечь сарай. А я еще думала по прибытию, почему так стойко застрял в воздухе снаружи запах костерка и жжённой древесины…       ― И это он еще такой малыш… Представляешь, что будет, когда подрастёт? ― с полуужасом-полувосхищением выдала я. Историю о том, как курсе на третьем излишне активный Ртутный ― молодой сын Гоярына ― ненароком чихнул так, что чуть не спалил собственный ангар, я помнила во всех самых красочных деталях, потому что именно мне тогда выпала удача оказаться неподалёку от того самого ангара и нестись вниз по склону к Заповедной роще наперегонки с полыхающими обломками пострадавшей постройки. Ванька в ответ лишь задумчиво хмыкнул и покачал головой.       ― Он далеко не малыш. По возрасту, я имею ввиду ― это не детёныш. Взрослый дракон, судя по всем показателям и возможным определителям, но, видимо, какая-то мелкая разновидность.       ― Я про мелких драконов даже никогда не слышала, ― честно призналась я.              ― Да мелких видов по миру за всю историю раз-два и обчёлся, ― заверил меня ветеринарный маг. ― Практически уникальные создания, да и те все считаются давно вымершими. Так что даже не знаю, что подумать…       ― Могу спросить у Тарараха или Соловья, ― предложила я, заметив, что друг крепко задумался. ― Правда, не уверена, что меня будут особо слушать, но можно ведь через Таньку передать…       ― Не надо, ― вдруг оборвал меня Ванька. ― Если честно, я бы вообще попросил тебя пока никому не рассказывать, особенно Тане. Думаю… думаю, сам ей расскажу, а ещё лучше ― покажу… потом. Он кинул на меня быстрый извиняющийся взгляд, на который я ответила понимающей улыбкой.       ― Будет хороший сюрприз, ― поддержала я его идею. ― Думаю, она оценит и наконец поймёт, что ты про неё не забываешь, даже когда у тебя появилась такая интересная забота… кстати, это мальчик или девочка?       ― Выяснить не так просто, но почти уверен, что мальчик, ― заявил Валялкин с теплотой в голосе и, смерив меня ещё одним беглым взглядом, добавил чуть тише, чтобы случайно не потревожить дракона знакомым словом: ― Тангро. Я тихо засмеялась, приложив ладони к лицу.       ― Точно оценит! ― весело сообщила я Ваньке, не отнимая пальцев от раскрасневшихся в жаре натопленного помещения щёк. Мне показалось, что он не заразился моим восторгом, да и делился скорее через силу, чем охотно. Здесь было как-то на удивление спокойно и комфортно, вдали от тесных стен землянки и не менее тесных (но уже в более метафоричном смысле) стен Тибидохса. И Ванька, в отличие от остальных, общался со мной спокойно, без надрыва, тайн, недоговорок и драм ― мне так не хватало этой обыкновенной дружеской атмосферы, что я бы осталась гостить в лесной глуши ещё дольше, но, кажется, пора и честь знать. Тем более, я не говорила Тане, куда отправляюсь, и она может забеспокоиться, хотя зудильник весь день упорно молчал. Отбытие было слегка отложено пробуждением маленького, да удаленького Тангро ― в первые же минуты шустрый дракончик разворошил и без того не идеальный порядок Ванькиного обиталища, пару раз на сумасшедшей скорости поврезался в стены, вынуждая нас с хохотом носиться кругами по избе, спасаясь от копотных пятен, что оставлял каждый удар бешеного переносного огнемёта. Когда весёлые гонки закончились и Тангро угомонился, Ванька очень аккуратно и заботливо подхватил своего подопечного под живот, как настоящего младенца, и поднёс к банке со специально разведённой для кормёжки ртутью. У меня слегка защемило в груди. Валялкин с маленьким драконом на руках смотрелся как-то даже более по-родительски, чем я с собственным ребёнком. «Собственным», правда, он был скорее для папочки Бейбарсова, но всё же сравнение невольно напрашивалось ― с такой отеческой любовью Ванька возился с дракончиком, будто бы сам полжизни не резал когти гарпиям, а нянчил детей. У него даже бутылочка имелась ― видимо, на случай принудительного кормления, или ещё с тех пор, когда полуживого Тангро приходилось поить по несколько капель. После тёплого, почти обжигающего воздуха внутри избы уличный мороз норовил уколоть во все неприкрытые тканью одежды места. Несмотря на мои протесты, Ванька всё же замотал вокруг моей шеи и головы шарф, по габаритам больше напоминающий плед.       ― Ну и в даль же ты забрался, ― прокомментировала я напоследок. ― Ни одной живой души вокруг, и вряд ли будет лучше, ты всё-таки подумай ещё раз, не лучше ли…       ― Ну, почему вдруг сразу «ни одной». Вон там к югу небольшой посёлок с редкими домами, я там даже познакомился с парой одной, обычные ребята, не маги, но с душой… Навещаю их иногда, ― поведал Валялкин, указывая рукой куда-то в сторону. Проследив направление, я обратила свой близорукий взгляд вперёд и заметила какие-то неясные очертания полуразличимых построек, вырисовывавшиеся на фоне едва светлеющей дымки. День уже вовсю вёл отчаянную борьбу с грядущим вечером, с каждой минутой всё больше сдавая занимаемые рубежи. Там, высоко над нашими головами и макушками могучих оголённых деревьев, первые звёзды зажигались на темнеющем небосклоне.       ― Ведь нет ничего такого уж плохого в том, чтобы иметь небольшую тайну, да? ― вдруг спросил Ванька, когда я уже уселась на пылесос и вовсю готовилась поднять машину так грамотно, чтобы не грохнуться башкой вниз на первом же повороте. Я невольно обернулась. Голос у Валялкина звучал на удивление неуверенно, скорее даже вопросительно. Рядом с ним, бдительно придерживаемый хозяином, вился вырвавшийся наружу Тангро, словно дополняя прозвучавший вопрос.       ― Конечно, нет. Тем более, это же не навсегда тайна, ― заметила я, пытаясь растянуть уже начавшие замерзать губы в улыбке. ― Такую надолго не упрячешь. Ванька только тепло улыбнулся мне в ответ.