Восемь часов.

Магщество Продрыглых Магций — отвратительная гноящаяся язва на теле бесконечно терпеливого Змея Времени, медленно и удушающе распространяющая свою гниль по блестящей поверхности самобытного магического мира. Монументальные построения разной степени архаичности раскинули свои громоздкие бока на огромной территории, причудливо оградившись от всего остального волшебного мира — казалось, что заходишь в целый город, не иначе: живущий своей жизнью по каким-то своим законам. Проблема оставалась лишь в том, что эти самые законы, подчас не писанные, предполагалось соблюдать всему миру остальному, внешнему, от реалий которого эти товарищи существовали, видимо, совсем отдельно. Я невольно поёжилась, окидывая прищуренным взглядом тонущее в сумраке пятничного вечера здание — вытянутый вдоль почти всей ширины массивного забора двухэтажный особняк. Если у меня и были основания сомневаться в том, что это действительно личная резиденция самого Кощеева, то они мигом отпали, стоило хотя бы приблизительно оценить убранство дома. В очередной раз чертыхнувшись на себя за идею напялить платье в пол, я перехватила повыше довольно узкую длинную юбку и далеко не грациозно продефилировала по вычурной лестнице, слабо освещенной внешними огнями. Перед высокими дверями меня ждала передышка на мгновение, шанс вдохнуть и не потерять себя в самый последний момент, но это длилось лишь секунду, и тотчас бесстрастный магфицер на входе, сухо кивнув припоздавшей визитёрше, проводил меня внутрь. Наши шаги гулким эхом отталкивались от высоких пустующих сводов и бессмысленных архитектурных нагромождений. Как же далёк был этот бездушный и прямой каменный тоннель от привычных Тибидохских коридоров, с множеством закоулков и разветвлений! Как бы мне хотелось сейчас оказаться там, а не здесь! Сказать, что остаток минувшей недели для меня прошёл в бешеном и смазаном ритме — всё равно, что закрыть рот и промолчать. Даже самые исхищрённые задания у Поклёпа стали казаться куда проще необходимости за несколько дней научиться максимально безукоризненно держаться перед лицом страха. И это отнюдь не ограничивалось внешним спокойствием — наоборот, пока я тратила концентрацию внимания на попытки сохранить лицо и не отгрызть под корень собственные ногти, я становилась лёгкой добычей для самой элементарной телепатии. К среде я знала уже несколько способов отвлекать внимание подзеркаливающего от своих истиных мыслей — начиная сконцентрированным проигрыванием в сознании прилипчивых мотивчиков и заканчивая экранным заклинанием, которое на время превращало содержимое сознания в неразличимую кашу для любопытствующих извне. В четверг со мной позанималась Великая Зуби, но она так ничего и не объясняла, а скорее сама проводила какие-то непонятные для меня ритуалы, очевидно, рассудив, что так будет проще, нежели вдалбливать тонну информации нерадивой ученице. Сегодня утром я была освобождена от занятий у Поклёпа, но тем более неожиданной стала наша встреча в кабинете академика Сарданапала, куда последний вызвал меня за пару часов до ответственного отбытия.       — Ну, что скрывать-то собираемся, магспирантка Гроттер? — угрожающе язвительно прошипел завуч, резко приблизившись ко мне и уставившись прямо в расширенные от ужаса глаза. Хвалёные блоки и техники не выдерживали, одна за другой ломаясь об ледяной, сверлящий до самой души взгляд и заставляя невольно вспоминать всё то, о чём как раз не стоило. Взгляд завуча словно вытягивал из меня мысли, выдержку, силы сопротивляться и жить… Мне тогда показалось — это конец, раз уж я не справилась даже с натиском Поклёпа, но он вдруг отпрянул так же стремительно, как и подошёл. Ко мне, держащейся за дрожащие колени и отчаянно хватающей ртом воздух, почти незаметно подплыл академик Черноморов и участливо провел ладонью по содрогающейся спине.       — Прости, девочка. Перестраховки в подобных случаях не бывает, — непривычно кратко, с болью проговорил он, пока я вспоминала, как дышать.       — Это что?.. — еле выпалила я, наконец обретя способность к членораздельной речи. Ответ пришёл с другой стороны.       — Частичное выборочное зомбирование, — наждаком проехался по воспалённому ещё сознанию высокий голос Поклёпа. — Примерно так начинается и полное, но об этом, как говорится, потом…       — Что? Зачем?       — А ты попробуй специально вспомни что-нибудь из жизни с некромагами, — хмыкнув, порекомендовал завуч. Я, к своему изумлению, не смогла. Остались только общие воспоминания да осадочные ощущения — страха, раздражения, бессилия и злобы — но упорно не припоминалось ни одного конкретного факта или случая, с чем они могли быть связаны.       — Где они теперь? Поклёпыч взмахнул сухой ладонью из угла, куда отшатнулся от меня.       — Можешь считать, что на передержке. Только не думай, что это какой-то там подарок.       — Поклёп! — укоризненно протянул академик.       — Что «Поклёп»? Уж лучше я, чем Кощеев, не думаешь? — сердито выпалил мужчина и, зыркнув на меня исподлобья, стремительно покинул кабинет директора. Оставшееся время было потрачено на то, чтобы корректно применить непростое заклинание на порядок выше моего уровня магического развития, используемое, ни много ни мало, самим академиком ― делающее его мысли непроницаемыми и непроглядными, как бетонная толща. Мой перстень сдался не раньше, чем через полчаса, но выстрелил аж двумя красными искрами, прочно заколотившими остатки мыслей.       — Не бойся. Ты внутренне гораздо сильнее, чем кажешься снаружи, — напутствовал меня академик, а я отвечала недоуменным сосредоточенным взглядом: где-то я определённо уже слышала подобную мысль. — Мы, действительно, сделали всё, что могли, и ты в том числе — ты пережила всё это. А раз так, то и допрос этого…кхм…любопытного параноика переживёшь. Сейчас «любопытный параноик» ждёт уже непозволительно долго. Перед моими глазами, несмотря на стремительность взгляда, все происходит точно в замедленной съемке. Вот впереди, дежурно выстукивая каблуками ботинок по мраморному полу, шествует магфицер, приветствуя кого-то сдержанным поклоном. Вот еще двое дюжих охранников (и зачем этому перестраховщику полный дом обороняющей обслуги?) встают тревожными статуями прямо возле медленно закрывающихся дверей в рабочий кабинет для приёмов. А вот и он, растягивающий какие-то приветственные слова в своей излюбленной противной манере, кивает мне на высокий стул прямо перед собой. Твой выход, магспирантка Гроттер.       — Не мог упустить возможности лично поздравить с радостным событием, — узкий жабий рот расплылся в притворной улыбке, пока жуткие глаза неотрывно следили за каждым моим жестом.       — Благодарю, — отозвалась я отрешённо, машинально касаясь неприветливого металла инородного украшения на пальце. Том самом. Кольцо в последний день мне передал академик, сочтя нужным проинформировать, что это прислал сам Глеб. Надеясь, что мне в ту же секунду не оторвёт руку, я украсила безымянный палец небольшим скромным ободком без каких-либо примечательностей, за исключением, пожалуй, крошечного агата и каких-то царапин по окружности. «Будем считать извиняющимся за все свинства подарком», — подумала я тогда, стараясь не предаваться догадкам, откуда этот «подарок» мог перекочевать к некромагу, который половину детства провёл, раскапывая могилы сибирских богачей. Сейчас прошёл уже почти день, а кольцо все так же мирно соседствовало с магическим перстнем и даже пригрелось. И какая разница, с кого его стянули? Глава магического правительства пристально следил за мной немигающим взглядом совершенно рептильих пронзительных глаз, венчающих и без того малоприятную неестественную физиономию. Кожа его, хоть и узко обтягивала череп, на вид казалась чересчур плотной, неровной, еще больше усугубляя сходство со змеёй.       — Всё же такой редкий случай, можно сказать, даже особенный, — тем временем продолжил подплясывать издалека Кощеев. — Думаю, что буду прав, если предположу, что ему наверняка сопутствуют такие же особенные обстоятельства. Я лишь максимально красочно продублировала официальную версию, но Бессмертник, как и ожидалось, сполна был накормлен фактами и ожидал раскрытия явно иной стороны вопроса, ради чего готов был пойти на что угодно: даже на невиданное для него участие.       — Тяжело с некромагом жить ведь, поди? — чуть наклонившись вперед над столом, точно переходя на свойскую беседу, сочувственно поинтересовался он, изобразив на своем скелетоподбном лице такую наигранную печаль, что его без экзаменов взяли бы амбасадором в погорелый театр одного актёра. Проблема оставалась в том, что актёров тут как раз было двое, и каждый шёл по своему сценарию.       — Жить легко с кем угодно, если действительно любишь, — сохраняя маску спокойствия, поделилась я. Кощеев, надо отдать ему должное, сдаваться так просто не собирался.       — Любовь — весьма детское чувство, Соня. Оно со временем проходит, и тогда остаётся что-то, что поддерживает этот союз, как фундамент держит дом, выстроенный подчас из самых непрочных материалов.       — Простите, не понимаю вас, — отозвалась я, поморщившись.       — Я говорю о семье. О совместном будущем. О…потомках, — на последнем слове Бессмертник единосекундно изменил своей выдержке, и его едва заметно передёрнуло. То ли от незримого напряжения на подступах к самой волнующей теме, то ли просто-напросто от неприязни к этим вечным ценностям, весьма далёким от него.       — Я связываю будущее со своей семьёй, а моя семья — это он. Мы решили жить вместе не для того, чтобы посвящать эту жизнь кому-то еще, — я пожала плечами, находя это объяснение вполне логичным. Даже удивительно, что мне удавалось относительно равнодушно держаться внешне, хотя где-то глубоко внутри и разбирала нервная дрожь. Неужто не зря меня обложили мощнейшими чарами блокировки? Кощеев нетерпеливо откинулся в своём высоком кресле, больше напоминающем трон. Он начал выходить из себя раньше, чем я, но радоваться было пока нечему: слишком велика вероятность, что он откинет свою напускную       любезность и примется прессовать в полную силу.       — А как же дети? — недовольствующе спросил он, раздражённый тем, что пришлось всё-таки поинтересоваться напрямую.       — Это ведь невозможно, и вы знаете, — натурально возмутилась я.       — Как маги, мы знаем, что нет ничего невозможного, — с ухмылкой возразил Кощеев. Он был всё ещё спокойным, и это пугало. Не был похож на того Кощеева, которого мы привыкли со школьных времён видеть на матчах и важных мероприятиях мирового масштаба — невыдержанного, истеричного, требовательного. Он смотрел прямо, не мигая своими жуткими неестественными глазами. Глубоко вдохнув, я решила нарушить это спокойствие, пойдя ва-банк.       — Если вы беспокоитесь о том, что мы задумаем ставить какие-то, упаси Древнир, эксперименты, чтобы продолжить свой род, то эти опасения напрасны, могу дать слово за нас обоих, — максимально мягко и обезоруживающе проговорила я, от волнения сжимая в кулаке ткань платья.       — Боюсь, у меня есть все основания полагать, что вы не сдержите своё слово, — неожиданно резко отрубил Бессмертник. Я опешила, не ожидая откровений в ответ на откровения: обычно прямой ответ обезоруживал собеседника, делал его бессильным перед твоей открытостью и практически гарантировал то, что дальнейшие попытки раскопать тему будут выглядеть неуместно, но это был какой-то иной случай. Я выложила на стол козырный туз, а передо мной уже раскинули новую раздачу с новыми правилами, и вот мои козыри уже и не такие всесильные. Пока я лихорадочно соображала, чем заткнуть эту повисшую напряженную паузу, кроме очевидно глупых и бессмысленных отрицаний, управленец Магщества неторопливо поднялся, точно засидевшись и желая размять кости. Что в его случае приобретало практически прямое значение. Он так же неспешно прошествовал вдоль своего помпезного кабинета, нарочно, как мне показалось, погруженного в полумрак, дабы создать иллюзию некоей уединенности и одновременно опасности, таящейся в каждом неосвещенном углу. Для этого необычного рандеву он даже не стал заковываться в привычные дизайнерские латы, а ограничился каким-то манерным мундиром и неизменным подобием короны на лысой голове.       — Ты не думала о том, почему рыбы не выползают прогуляться по суше? Тонкие, раздражающе ломкие пальцы главы Магщества скользнули по стеклу, за которым одиноко болтыхалась рыбешка, казавшаяся весьма невзрачной до тех пор, пока на нее случайно не попал блик света от всколыхнувшейся под потолком свечи. Чешуя сверкнула переливающейся искринкой, которую даже при отсутствии воображения сложно было принять за удачно упавший свет. «Интересно, если у него есть Золотая рыбка, почему он просто не пожелает изничтожить нас всех, а так усложняет процесс?» — сразу подумалось мне, отвлекшейся на эту мысль и потому вслух лишь брякнувшей невпопад:       — Иногда они пытаются… Бессмертник готов был отбить любой аргумент.       — Ну да, выбрасываются. Сверхглупость ими движет, или неосмотрительность, но в итоге получается суицид, — холодно отметил он. — Потому, что суша для них — не естественная среда, их организмы не созданы для неё, и природа лишь делает своё, восстанавливая естественный баланс. Я перевела взгляд на собеседника, всё ещё недоумевая, к чему он поднял эту тему. Если от того же Сарданапала можно было ожидать пространных размышлений в форме метафор и аллегорий различной степени ясности, смысл которых доходил хорошо, если через годы после озвученной мысли (а то и не доходил вовсе), то Бессмертник Кощеев патетичностью речей не славился. У него как раз всё было предельно прямолинейно, и ту клоунаду, что он разыгрывал под сводами своего кабинета, стоило считать не иначе, как способом разговорить подозреваемую ввиду недостатка доказательств вины и предоставить ей возможность самостоятельно выложить недостающие факты. Хозяин резиденции совершил ещё одну неторопливую проходку вдоль рабочего стола и, вновь остановившись возле послужившей нежданным сравнением Золотой рыбки, продолжил резать спёртый воздух помещения колкими фразами.       — Не просто так природа запретила им иметь детей. Это не приказ Магщества, не писанный Древниром закон, а многовековая модель существования. Их существования, и нашего ― кто знает, что будет, если нарушить этот баланс? Как природа отыграется, как вернёт равновесие? Может, за одну жизнь нужно будет отдать не одну сотню других, чтобы в конечном счёте ничего не добиться. Жизнь противопоставляется смерти, а не уподобляется, и тем более не может быть ею сотворена. Вдумайся, девочка, само это слово ― nεκρός ― противоречит жизни. Магия разрушения не может участвовать в созидании, особенно, если речь идет о новом человеке. Кем будет порождение самой гибели? Сколько зла притянет в этот мир следом за собой? Одумайся, Соня. Он больше не говорил заискивающим тоном, точно старый друг. Сейчас передо мной предстал, уверена, самый настоящий глава магического управления — без расфуфыренного апломба и без идиотских замашек капризного ребёнка. Жёсткий, жестокий, просчётливый до мозга костей, швыряющий всю нелицеприятную правду своих опасных мыслей в лицо оппоненту, нимало не заботясь о его ощущениях. Надавить он хотел лишь на одно из них, бессмертное, как он сам — страх. Страх преступления, даже если ты его еще не совершал. Подсобрав немного воздуха для дыхания и смелости для слов, я собралась было уйти в тотальное отрицание всех его речей, но Кощеев уже коротко кивнул мне на дверь. Я на ватных ногах поднялась, для порядка нахмурившись и неодобрительно покачав головой в знак несогласия с его оскорбительными подозрениями. Я считала про себя каждый шаг по дороге к двери, а легкий скрип половиц отзывался сторицей в унисон с бешено бьющимся о ребра сердцем. Я ждала свиста искры, обрывистых слов, что положат конец этой встрече, моей жизни и головной боли Кощеева. Не меньше, чем целая вечность растянулась под ногами на двух жалких метрах до массивных дверей.       — Бейбарсова, — резко полоснул пространство неожиданно привычный голос Бессмертника ― размеренный, на всех полутонах пропитанный издевательскими нотками. Я обернулась с развязной неторопливостью, в которой и матёрый телепат бы не угадал тех усилий, коих она мне стоила. И уж совсем было не сказать по раздраженному взгляду, который уперся в главу Магщества, что перед этими глазами только что пронеслась вся недолгая, но примечательная жизнь.       — Пока не поздно, — многозначительно добавил сверкающий ненатуральными глазами Кощеев. Он не просил, не уговаривал и не намекал — информировал меня о последнем шансе на помилование, ожидая, что я немедля поддамся этому короткому, но крайне внушительному посланию.       —Лучше поздно, чем никогда, — отрешённо ляпнула я невпопад, не особо задумываясь о том, что говорю, скорее как-то автоматически реагируя на обращённую ко мне фразу, и выскочила за дверь. Дорога до Алтайской глуши потонула в захлёстывающей сумбурной панике, обрушившейся на меня сразу за стенами особняка Кощеева полнейшей кашей в мыслях и отчаянной дрожью всех конечностей.

***

Пальцы зачерпнули промёрзлую землю, когда я далеко не в первый раз споткнулась о безнадёжно истрёпанный подол треклятого платья. В кромешной тьме не было видно ничего дальше, чем на несколько шагов вперёд, и я проклинала себя за мысль воспользоваться телепортационным заклинанием только до нейтральной территории, а после этого на ночь глядя пробираться по буреломам сибирской чащи. По всем расчётам, на которые только способен был воспалённый мозг и подслепшие в темноте глаза, землянка должна была находиться приблизительно там, где я сейчас завалилась, но звуки ночного леса сплелись в какую-то дезориентирующую какофонию. Вспомнились оброненные как-то Глебом слова о том, что лес — это лабиринт, в котором привычные маяки, каковыми можно пользоваться на открытой местности — запахи, звуки, следы ― искажены, а подчас и вовсе ложны, ведь лес хорошо хранит свои и чужие тайны. Не потому ли скрытные некромаги обитали в основном где-то в глубинах необъятных, даже близко не лежащих возле цивилизации чащоб? Окончательно рассердившись на себя за неосмотрительность, я вскинула руку с кольцом, чтобы произнести заветное Фосфорецелло, а при необходимости и Ариаднус, но внезапно болезненно налетела на что-то твердое, торчащее из-под земли, и снова поприветствовала коленями мёрзлый грунт. В возмущении обернулась к помешавшему мне предмету, готовясь от всей пылкой гроттерской души врезать по нему, но застыла на полудвижении, полувыдохе, полувзгляде.       ― Фосфорецелло! ― одними губами приказала я, и кольцо живо полыхнуло ярко-алой искрой, демонически осветившей знакомые до сердечного скрипа буквы. Почему-то строчная «и», чуть скошенная на сторону «в», две изящных «а» и неаккуратная двойная «н»: я высекала их сама, без помощи магии, отвёрткой и молотком, пока остальные возились с телом и ямой. Кончики замёрзших пальцев словно коснулись бока раскалённой печи, едва я провела ими дрожащую линию вдоль родного имени. Разумеется, то был скорее жар от полыхающей на поверхности магического кольца подсвечивающей искры, но кто разменивается на такие глупые детали, когда прямо перед тобой из всепоглощающей темноты выступают вытесанные ― не по куску древесины, а по самому сердцу ― буквы, не позволяя забывать.       — Пожалуйста, прости меня, — хриплым эхом повторила я вслух слова Валялкина, по праву передавая их истинному адресату. — Прости, что всё вот так… дочка. Последнее слово слетело с губ невольно, совсем негромко, но словно разорвало мне горло и сжало внутренности ледяной дланью прежде не озвученной правды. Охваченная каким-то поистине суеверным ужасом, я кое-как вскочила и бросилась в сторону ― туда, где сотней метров севернее от могилы выглядывал из-под земли край жилища некромагов. Не помня себя, я буквально скатилась вниз по узким ступеням, больше всего мечтая врезаться башкой во что-нибудь и отключиться от сегодняшнего дня, что принёс мне столько переживаний и заставил дважды смотреть в глаза страху, от которого я всегда старалась бежать, куда только было возможно. Резко оказавшиеся в тепле конечности болезненно заныли после далеко не грациозного спуска по лестнице, а в ушах стоял гул, с каждым мгновением всё больше облекаемый в негромкий напев мелодично растянутых слов. Сперва я приписала себе слуховые галлюцинации, но после поняла, что ни одна галлюцинация не будет такой сюрреалистично живой, как звучащая под сводами некромагической лачуги колыбельная. Я не сразу признала голос, потому что он звучал дико, чужеродно, непривычно, но всё же был узнаваем, и в том узнавании ещё более необычен. Это пела Лена Свеколт. Её низковатый камерный голос отталкивался от затхлых низких стен землянки, наполнял все пространство, проникал в уши, мозг, каждый сосуд и каждую клетку тела — его невозможно было не слышать, потому что он звучал будто во мне самой. Столько невыраженного тепла и невыносимой тоски одновременно не удержал бы в себе ни один исступленный крик, сотрясающий глотку, но удерживал ее тихий, грудной напев. Лена пела на каком-то отдалённо знакомом, но несвычном языке, в который я, пораженная самим звучанием её голоса, даже не вслушивалась, пока машинально не подошла ближе к комнате. А она, держа в руках активно шевелящийся свёрток, будто даже неосмысленно глядела перед собой и изломанно дотягивала украинские слова. Я не планировала нарушать деликатный момент обнародованием своего присутствия: а, по-простому говоря, застыла столбом в дверях. Но Лене совершенно не требовалось видеть, что за её спиной кто-то стоит, и не требовалось слушать, чтобы ответить на мой немой вопрос, который, не лукавя, у меня даже не получилось бы сформулировать в тот момент.       ― Я почти всё детство прожила у бабушки в Тернах, ― отозвалась она, как мне показалось, не без доли неловкости, и тут же поспешно прибавила: не то мне, не то себе самой: ― Да, представь себе, у меня тоже было детство. Представить было не сложно. Сложно было вообразить, что эта крупица света, вылившаяся завораживающе блаженной песней, протянулась сквозь годы забытья, страха и мрака, что так долго окружал её и составлял единственно привычную картину жизни. А ещё сложно было оторвать взгляд от притихшего в Лениных руках ребёнка с очевидно круглыми, слишком знакомыми глазами ― ребёнка, чья будущая крупица света зависела только от нас.