Шелкопряд

Тук-тук-тук. Сердце всё ещё со мной. Честно, я готова удивляться этому каждую минуту. Я смотрю на часы. Возможно, мне стоит выпить успокоительное. Слегка подрагивая, я бреду на кухню и начинаю копаться в лекарствах. Он сейчас, скорее всего, с девушкой. Она трогает его тело, в то время как мне он едва это позволил. Она наверняка разговаривает с ним, когда я утратила такую возможность. Конечно, он не говорит с ней о каких-то важных вещах, вряд ли он когда-нибудь вообще откроется, но она может слышать его голос, а разве этого не достаточно для удовольствия? Заметит ли она в первый же вечер, как он соблазнительно улыбается? Я хватаю таблетки, которые, вроде бы, успокоительные. Почему не придумали лекарства от душевной боли? Серьезно, я бы сейчас с радостью отдала своё никчемное сердце. Он оттолкнул меня. Телефон дрожит, и я от неожиданности роняю открытую пачку таблеток. Они рассыпаются по полу, и я тихо ругаюсь. Телефон никогда не звонит просто так. — Сэм без сознания, — говорит встревоженный голос Сапфиры, и я чувствую тошноту. — Что случилось? — Без понятия. Он где-то в твоём районе, ему нужно помочь. Я уже прилетела к Даниэлю, и мы не успеем вернуться обратно, чтобы забрать его. Пожалуйста, Лира, можешь на время оставить его у себя? Мы заберем его как только сможем. Я молчу, и Сапфира кладет трубку. Внутри меня словно змеиное логово. Они расползаются по всему моему телу, сильно шипя и кусая. Сэм. Потеря сознания. Где-то неподалеку. Я не могу дышать. Меня это пугает, потому что я действительно стараюсь вдохнуть воздух, но ощущение, как будто тебя душат. Перед глазами проносятся все воспоминания о Сэме, и я просто чувствую, что плачу. Мне нужно нагнуться и достать успокоительные, а потом помочь ему. Я пытаюсь, пытаюсь вдохнуть. Рука тянется вниз, и я хватаю таблетку, затем ещё одну, кладу их себе под язык и жду, когда смогу нормально дышать. Тугие прутья, связавшие мои лёгкие, растягиваются, а затем и вовсе постепенно исчезают. Кажется, у меня только что была паническая атака. Я бегу в комнату, что принадлежала отцу и достаю большую толстовку и джинсы, убираю волосы и достаю нож. Затем натягиваю старую куртку и запрыгиваю в ботинки, попутно наспех закрывая квартиру. Свежий воздух действует на меня, словно ведро ледяной воды. Я тут же прихожу в себя. Сначала нужно найти тачку. Я бегу на Большую Свалку. Там мне помогут. У меня есть деньги, а за деньги они работают. — Далеко собралась, красавица? — Думаешь, спрячешь свои красивые формы в мужской одежде? Я вижу нескольких подраных подростков. — Либо вы убираетесь к черту прямо сейчас, где вам будет спокойнее, либо я о вас позабочусь. Я достаю нож и смотрю на них с такой ненавистью, будто это они виноваты во всем, что происходит. — Извини, красавица, — говорит тот, что самый высокий, и вся шайка мигом исчезает. Я дохожу до помойки и тормошу спящего парня за плечо. Он открывает глаза и поворачивается, отчего кресло недовольно скрипит. — Чего тебе, малышка? — сонно кряхтит он. — Тачку, срочно. Я верну ее сегодня или завтра. — Если бы она у меня была с собой, я бы не спал в кресле. Но если у тебя есть двадцатка, я, стало быть, найду тебе развалюху. Я достаю деньги из кармана и протягиваю ему, при этом мои руки дрожат. — У-у, ты немного сегодня психованная истеричка? — Пожалуйста, быстрее. — Хорошо, хорошо. Он встаёт с кресла и куда-то удаляется, а через пару минут возвращается на машине. Как и обещал, она полная развалюха, но мне плевать. — Спасибо, Чейз, серьезно! — кричу я, открывая дверь. Парень с шапкой набекрень довольно улыбается и выходит. — Вернуть не забудь. Я знаю, где ты живёшь. Я давлю на газ со всей дури и выезжаю из свалки. Телефон снова звонит. — Где он именно? — спрашиваю я. — Мы не знаем. На нем не было жучка, когда он уезжал, мы даже не знали, что он в твоём городе, а про то, что он без сознания нам сказала Энн, мать Блэкфейса, помнишь ее? Она больше ничего не сказала, а на звонки теперь не отвечает. Я кладу трубку. Конечно, большинство людей думают, что неблагополучных районов во многих городах практически нет, а хорошие районы буквально процветают. Но это далеко не правда. Людям свойственно показывать лишь одну сторону монеты, пряча другую, искривленную и изуродованную. Но те, кто живут в таких испорченных местах, прекрасно знают, что таких районов много. И наш, тот, в котором я живу, один из самых больших. Богатые люди забыли сюда дорогу, а правительство считает его балластом, тянущим весь город вниз, поэтому никто особо и не занимается здесь хозяйством. Однако, я бы не сказала, что это самый бедный район. Как бы тут ни процветала преступность, неширокие улочки выглядят более-менее приемлемо днём. Но это не отменяет того факта, что Сэм может быть где угодно. Понятие слишком уж неконкретизированное, обширное. Но кто-то может подумать, что я сдамся? Я проезжаю каждую улицу, особенно заглядывая во всякие заковыристые места, в надежде увидеть его. Теперь я особенно сильно чувствую сердце — оно бьётся настолько часто, что почти мешает мне сконцентрироваться. Он в опасности. Я отчаиваюсь настолько, что уже не в силах держать себя в руках. Пальцы вцепились в руль так крепко, что вот-вот выдернут его, а глаза слишком подозрительно сухи. Он где-то рядом, а я не могу ему помочь. Я еду, еду и ищу его, но не получается. Я почти выехала из района. И тогда я вспоминаю, что здесь, неподалеку, есть тупик. Когда-то давным-давно я пряталась там с друзьями, играясь. Теперь он может быть там. Каждая клетка моего тела кричит, молит об отдыхе, но я не могу. Я доезжаю до тупика и останавливаюсь. Сердце резко перестает биться. Я почти выскакиваю из машины и подбегаю к нему. Он лежит, окровавленный и такой… Такой настоящий. Он здесь, но я все ещё не могу в это поверить. Я поднимаю его, отчего он на секунду открывает глаза и, видимо, думая, что он в бреду, на губах его появляется такая красивая ухмылка, которую я полюбила больше, чем собственную жизнь. — Все будет хорошо, — говорю я и тащу его к машине. Стоит ли говорить, что мне приходится затратить на это все свои оставшиеся силы. Я открываю дверь машины, отчего она чуть ли не вырывается, пихаю на заднее сиденье Сэма и захлопываю дверь. Когда я сажусь на переднее сиденье, то наконец слезы подступают к моим глазам. Я устала, и я опустошена. — Почему ты спасаешь меня? — говорит он, и я вытираю слезы и завожу машину. Я бы помогла ему, растопчи он меня целиком и полностью. Мы едем домой так быстро, как это только возможно, и я понимаю, что придется тащить его в дом. Я выхожу из машины и едва ли держусь на ногах. Опустошена и обессилена. Я открываю дверцу машины и обреченно вздыхаю. Пожалею себя потом. Я должна ему помочь. — Не надо, Лира, — хрипло говорит он, — пожалуйста. Мое сердце разрывается, и я просто продолжаю тянуть его. Он помогает мне, пытаясь самостоятельно выйти из машины. — Я не хотел, чтобы ты мне помогала. — Черт побери, просто заткнись и держись за меня, Сэм! — нервно говорю я, и он улыбается. Самая красивая вещь, которую я когда-либо видела. Он почти не виснет на мне, и я бы сказала, что он даже легче, чем отец. Я кладу его на диван и включаю свет. — Итак, скорая? Он держит меня за руку. — Ни за что. Мой подбородок предательски дрожит, и я кусаю губу. — Я не врач. — Мне не нужен врач. Я хмыкаю и закрываю глаза. Нужно успокоиться. Просто успокоиться. И тогда все, возможно… Мои колени подгибаются. Дверь в дом распахивается. — Миссис Бэт, — звучит как мольба. Она втягивает воздух, затем успокаивает дыхание, подходит ближе. — Я так понимаю, мне ни о чем не спрашивать? Она понимает меня даже тогда, когда я не говорю ни слова. Я киваю, и она проходит на кухню за аптечкой. — Моя мать работала медсестрой, и она всегда хотела, чтобы я пошла по ее стопам, — говорит она непринужденно, доставая коробку, — я потеряла два года на обучение, пока не поняла, что это не мое. Я проезжала мимо твоего дома, увидела свет и решила проверить, все ли в порядке. Интуиция… Я прохожу за ней, сгрызывая ноготь на большом пальце. — Но всё-таки умения пригождаются. Она быстрым шагом проходит в гостиную и начинает что-то делать. Я полностью доверяю ей. Если я не приму душ, то потеряю сознание прямо сейчас, поэтому я бреду в ванную. Струи воды смывают с моей шеи тональник, по случайности брошенный в мой чемодан Сапфирой. Сэму слишком плохо, чтобы обращать внимание на такое, а вот у миссис Бэт появятся вопросы. Но я не помню, где его оставила, и мне сейчас абсолютно плевать. Я спускаюсь вниз и вижу уже чистое лицо Сэма. Все выглядит не так уж и страшно, как казалось мне в самом начале. Да, порезов много, но они неглубокие, что только на руку. Я плюхаюсь в кресло. Миссис Бэт замирает. — Это сделал он? — она кивком указывает на след от удушья на моей шее. — Если бы это был он, я бы не стала ему помогать, — говорю я. — Коул? — я вижу, как она напрягается. — Нет, нет! Это сделал мужчина, которого я не знаю. Он все думал, что я отвечу ему на вопросы, на которые я действительно не знала ответа. — В какую игру ты ввязалась, Лира? — она жалостливо смотрит на меня ещё раз, а затем снова приступает к Сэму. — Какой бы она ни была, все кончено. Я искоса поглядываю на Сэма. Кто с ним сделал такое? Неужели это те обиженные старики, которым я соврала? Тогда в этом всем я полностью виновата. Мурашки пробегают по коже. Что бы я ни делала, я делаю всё ещё хуже. — Этот парень сейчас в отключке, — говорит миссис Бэт, явно намекая на что-то, — так что… Он твой парень? — Нет. — вышло слишком резко, и я сказала ещё раз мягче, — нет. — Но ведь ты определенно что-то чувствуешь к нему. — А так ли это важно? — я пожимаю плечами, и миссис Бэт хитро улыбается. — Поверь мне, это важно. Ради такого можно и горы свернуть. — С чего он вообще должен мне нравиться? — Ты привела его сюда. Какими бы обстоятельства ни были, но, если этот человек совсем тебе не нравится, ты лучше умрёшь, чем пустишь его внутрь. Я пожимаю плечами и смотрю на мигающую лампочку на потолке. Она то кажется мне какой-то причудливой формы, то утроенной, а затем и вовсе пропадает из моего поля зрения. Темно. Я просыпаюсь от того, что кто-то мягко треплет меня за плечо. — Лира, я больше не могу сидеть, мне нужно домой. Миссис Бэт виновато смотрит на меня. Ее глаза казались слишком уставшими, и я тут же почувствовала себя виноватой. — Который час? — Глубокая ночь. — Я случайно уснула, извините. Как он? — Спит слишком беспокойно и поверхностно. Я думаю, он скоро проснется. Я киваю ей, и она обнимает меня. — На столе на кухне мазь, которая поможет твоим неприятным следам прошлого побыстрее исчезнуть. Я непроизвольно прикасаюсь к шее. Да, было бы здорово избавиться от этого ужасного пятна. Она прижимает меня к себе крепче, а затем уходит. Я поднимаюсь с кресла и тут же чувствую боль во всем теле. Он спит. Наконец-то я вижу его настоящим. Уязвленным, без масок. Его лицо аккуратно и бережно заклеено пластырями в некоторых местах, и я снова чувствую эти скачки в моем пульсе. Я во всем виновата. — Есть и другие способы подглядывать за человеком, более незаметные, — ворчит он, и я скрещиваю руки на груди. — Я просто проверяла твоё состояние. Его глаза закрыты, а волосы в беспокойном порядке расположились на подушке. На нем уже нет куртки, измазанной в крови, но какая-то футболка и джинсы все ещё на нем. — Лира. — Мм? — наши голоса звучат слишком хрипло и сдавленно. — Полежи со мной? Я закрываю глаза. Только бы не расплакаться. Он двигается к спинке дивана, и я просто укладываюсь рядом. О, черт. Пока я разрываюсь на малейшие атомы, он судорожно вздыхает и открывает глаза. Его взгляд бродит по мне, и я снова вижу в его слишком темных глазах отчаяние. Две зеленные бездны буквально спрашивают меня:"Как мы дошли до такого?» И я лишь могу сказать бесшумно:"Не знаю». Это мучение. Он рядом со мной сейчас, но через пару часов его не будет. И, возможно, мы никогда более не увидимся. — Кто? — спрашивает он, прищурившись. Он смотрит на мою шею. — Это был человек из компании, у которой Коул когда-то занял деньги. — Хорошо, — говорит он непринужденно, но в глазах его загорается злость. Он непременно отомстит. Я встаю и иду за плеером. — Пока ты не ускользнул снова, — говорю я, протягивая наушник. Меня не покидает чувство, что он просачивается сквозь мои пальцы, и, как бы я ни хотела его остановить, он становится песком, уносимым ветром. Кажется, что он совсем рядом, его можно пощупать рукой и поговорить, но одновременно он настолько далеко, что ты как будто лежишь с куклой. Потому что внутри него крепкая бетонная стена, и, как бы ты ни пытался ее пробить, ничего не выходит. — Тот город, в котором я жил в детстве, — говорит он тихо, слегка покачивая рукой в такт музыке, — мне он нравится больше всего. Рядом с домом, где я провел около пятнадцати лет, был всегда такой небольшой сад, который плавно переходит в лес. Я любил там быть, когда приходилось особенно туго. Ты спрашивала у меня, есть ли у меня настоящий дом, так вот, он был, пока я не переехал, но я бы хотел жить в том городе. Не в том доме, а неподалеку. — Почему бы тебе не купить какой-нибудь дом там? Ты мог бы не жить, но хотя бы приезжать. Это ведь очень важно, хвататься за что-то, что указывает на то, что ты живой. — Мне уже давно нет в этом нужды, — он улыбается. — И что же мешает снова быть настоящим? Я перекатываюсь на живот и смотрю на него. — Моя жизнь. Я изгибаю бровь. — Вот как? Любую жизнь можно исправить, если у тебя хватает на это сил и смелости. Он закатывает глаза. — Из этой игры уже не выйти, понимаешь? Мы забрались слишком далеко. И если Даниэль и остальные могут смириться с этим, то я смирился с тем, что каждый грёбаный раз чувствую себя лишь подобием человека, торгуя. Он вдруг резко замолкает, видимо, пожалев о том, что только что сказал мне личное. К черту это все. Я беру его ладонь и кладу в свою. Он отталкивает меня, но от этого страдает не меньше. Он просто не умеет по-другому. — Так знаешь что? Ты не подобие. Ты самый настоящий человек хотя бы потому, что не получаешь от этого всего удовольствие. Он напрягается так сильно, что уже и сам не чувствует, как сжимает мою руку. Я лишь придвигаюсь ещё ближе. — И если​ ты думаешь, что не сможешь выйти из этой грязи, то ошибаешься. Как-нибудь мы это сделаем, правда? — Мы? Нет, ты ничего не будешь делать! — он отдергивает руку, но я снова беру ее. — Перестань. Ты же не хочешь этого, — молю я его. — Это не важно. Я утащу тебя за собой. — Я согласна, — я смотрю на его красивые руки и провожу по ним кончиками пальцев. Почему он, настолько прекрасный снаружи, настолько изломлен изнутри? — Ты помнишь Эрику из своей школы? — спрашивает он тихо. Я напрягаю мозг. Эрика была моей знакомой, и она часто ходила вместе со мной на вечеринки, но она любила выпивать до такого состояния, когда не могла и пошевелиться, и она часто любила запираться с мальчиками в кабинетах. Я никогда бы не сказала, что осуждала ее, ведь каждый волен делать все, что хочет, но у меня самой всегда были такие рамки, которые я просто не могла преступить. Переломным моментом стало то время, когда она пыталась подсадить меня на травку. — Помню, — настораживаюсь я. — Она хотела с тобой подружиться, — говорит он, и я недовольно хмурюсь. — Откуда ты ее знаешь? — меня совершенно не заботит тот факт, кто и что хотел в те давние времена. Меня заботит то, что Сэм где-то ходит и что-то ищет, а потом оказывается валяющимся в переулке избитым. — Ты любила ту жизнь, верно? — он смотрит мне в глаза, ожидая ответа. — Где ты был перед тем, как произошла драка? — Ответь сначала ты, — он прищуривается. — Да, любила. Во рту почему-то тут же пересыхает. — Так почему ты готова от нее отказаться? У тебя есть все возможности для этого. Он трёт запястье почти незаметно, и я снова беру его за руку. Прикосновения. Мне они нужны как глоток свежего воздуха. — Потому что, Сэм, я не могу представить свою наискучнейшую и самую обыкновенную жизнь, потому что, если со мной попытаются познакомиться, я буду думать о том, такие же у него глаза темно-зеленого цвета? а, поняв, что они совершенно другие, пусть даже одного оттенка, буду чувствовать отвращение. Потому что, когда тот человек будет улыбаться, я буду представлять себе другую ухмылку, кривую и предвкушающую, которая пробуждает во мне столько чувств, сколько я бы не получила при прыжке с парашютом. Потому что каждый раз, когда кто-то будет точно также тереть запястье, когда волнуется или переживает, я буду думать, что этот жест был ужасным образом сворован у другого человека, единственному, кому он по-настоящему принадлежит. Потому что мне больше не придется никому обрабатывать раны, не придется слушать восхитительные песни в наушниках и с подаренным плеером, и не придется думать, играет ли он или на самом деле это чувствует. А ты пытаешься лишить меня этого всего, Сэм, но если ты думаешь, что у тебя так легко это получится, то глубоко ошибаешься. Он закрывает глаза. — Не думал, что ты замечаешь всё. — И в то же время я ничего о тебе не знаю, — выдыхаю я. Теперь он сам тянет меня к себе. — Мой список намного больше, — ухмыляется он, и снова появляются эти ощущения, ласкающие мой живот. Я снова оказываюсь сидя на нем верхом. Распущенные белоснежные пряди, заправленные за уши, ниспадают до его футболки. Я улыбаюсь ему с такой любовью, с какой только могу. Он здесь, и он мой. Сейчас. Я наклоняюсь так, что наши тела соприкасаются. Наши пальцы переплетаются, и моя ладонь буквально утопает в его. — Как-нибудь мы выберемся из этого дерьма, поверь. — Но я не могу позволить, чтобы ты погрязла вместе со мной. — Как только я почувствую, что начинаю тонуть, тут же выйду и оставлю тебя одного, — бурчу я, и он улыбается во весь рот. — Было бы здорово. — А ты мазохист. Он изгибает бровь. — Мне ли это говорить? Он попробует. Мы попробуем ещё раз. Он улыбается так соблазнительно, что я уже теряю нить разговора, и все мысли становятся где-то слишком далеко. Я смотрю на слегка отклеившийся кончик пластыря от его щеки и провожу по нему пальцем. — Так где ты был до того, как впал в состояние «я — овощ, валяющийся где-то в переулке, и попробуйте только меня найдите»? — Мм… Он уже не знает, как отвлечь меня от этого разговора, поэтому вздыхает и отводит глаза. — Я был в баре. — Как ты туда попал? — Приехал. — Сэм! Где ты пропадаешь днями? Что с тобой происходит? — Ну, вообще-то я пытаюсь запутать следы для той обиженной кампании. Я удалил все, что только мог о тебе, но они все равно узнали город, всё-таки весьма влиятельные. Пришлось ехать сюда и путать их уже здесь, вот и все. — И за это ты слишком поплатился, — говорю я виновато. Он улыбается. — То, что я здесь, полностью это окупило. Хотя это не входило в мои планы. Он достает плеер и снова протягивает мне наушник, который уже давно выпал из уха. Я улыбаюсь и беру его, погружаясь в небытие. *** «О, черт побери, почему я до этого прогонял всех девушек с кровати?» — первая мимолётная мысль проскочила в голове у Сэма. Он открывает глаза и видит, как Лира, точно клубочек, обвилась вокруг него и прочно его держит. Даже во сне не собираясь отпускать. Сэм решил опустить тот момент, что сам он обнимал Лиру не крепче. В тот момент, когда она не позволила Сэму снова оттолкнуть ее, он удивился. И удивился не тому, что она смогла проигнорировать открытый отказ от нее. А потому, что он усомнился в правильности своего решения. В тот момент, когда его голова касалась холодного и липкого асфальта, он думал не о том, что умирает, а о том, что так и не позволил. Оттолкнул, и теперь он ее даже не увидит. Но сейчас все словно встало на свои места. Все должно быть именно так, и он это чувствовал. Сейчас они оба лежат уже не в гостиной, а в комнате Лиры, и, к удивлению, спальня была целиком залита светом. От этого волосы Лиры переливались и словно подсвечивались изнутри. Ее большая толстовка слегка задралась, но такие же огромные штаны на высокой талии полностью скрывали ее живот. На помятых простынях было гораздо удобнее, чем на огромной кровати в дорогом отеле. Сэм внимательно оглядел ее комнату. Ни одной пылинки или лишней крошки, но при этом некоторые книги небрежно лежали на столе со всякими пометками и закладками, и стояла пустая упаковка из-под ванильного пудинга. В комнате не было шкафа, но зато книг на полках было предостаточно. Сэм повернул голову и заметил над кроватью фотографии, скреплённые гирляндой. На большинстве из них была ее мама. Все эти фотографии настолько оживленные, что кажутся двигающимися. Когда он переводит взгляд на нее, то улыбается. Ее лицо наконец тронуло внутреннее спокойствие, хотя вся она выглядела так, словно не была человеком. Словно она была небольшим и прекрасным призраком, которого не существует на самом деле. Но вот он дотрагивается до белоснежной глади ее волос, понимая, что она ни капли не привидение. Она настоящая, и она наконец-то рядом с ним. Края ее футболки слегка колышатся от ветерка из открытой форточки. Запах леса и какого-то умиротворяющего спокойствия действуют на Сэма так, что он, наблюдая за движением волнистых штор, снова засыпает.