Шелкопряд

— Перерыв! — кричит Элла, и мы все спускаемся со сцены. Я оглядываю большой просторный зал в театре бегу на задний ряд. Открываю рюкзак и перекусываю шоколадом. Голод — та ещё штучка. Так неприятно скручивает живот, когда ты весь день отыгрываешь роль без перерывов на еду, так что сейчас для меня любой запах съедобного чувствуется как почти что счастье. Я откусываю дольку шоколада и закрываю глаза в наслаждении. Кто-то мягко треплет меня за плечо. — Знаешь, я все время гадаю, почему у тебя роли девушек с душевными ранами получаются лучше всего. Такая маленькая, а как будто вдоволь настрадалась, — Элла всегда бьёт в точку. Я делаю вид, что ни капли не задета. — Просто я лучше всего понимаю их слова. Каждое звучит как больной удар, меткое и ёмкое. Она слабо мне улыбается. — Я уверена, тобой заинтересуются многие после нашего выступления. — Спасибо, — я открываю термос с чаем и достаю ванильный пудинг. Она уходит, и труппа провожает ее задумчивым взглядом, затем смотрят на меня. — Ты с самого начала года ей нравишься, — говорит Дженна, которую, будь я не так равнодушна, точно бы не переносила на дух. — Возможно, тебе стоит лучше играть свои роли, и когда-нибудь тебя обязательно повысят до главных. Она прищуривается и отворачивается. Короче мне идёт Джев. Единственный человек, который относится ко мне хорошо. Но я бы не сказала, что рада этому. Потому что мне по большей части плевать на них всех. Я здесь для того, чтобы выучиться и устроиться на работу. Мне нужны деньги. — Какие планы? — Репетировать, — я пробую ванильный пудинг. — После этого? — Заехать кое-куда по делам, а что? Я делаю подобие улыбки на своём лице, чтобы хоть как-то казаться вежливее. По обычным меркам он весьма симпатичный. У него широкая грудная клетка, и он всегда подчеркивает ее рубашками. Всегда приветливая, красивая улыбка, лучезарные глаза и все прочее, что я ненавижу. Но больше всего я ненавижу его слегка волнистые каштановые волосы. Они так похожи на ЕГО прическу, что иногда я хочу вырвать их. До единого волоска. — Ох, Лира, ты такая странная. Ты говоришь, что парня у тебя нет, так? Говоришь, что я хороший. Почему ты не хочешь со мной встретиться где-нибудь вне этой сцены? Потому что, если у меня нет парня, это не значит, что мое сердце свободно. Потому что ты, черт побери, ни капли не похож на него. Потому что плевать я хотела на всех вас. Потому что ты такой приторно-хороший, и все вы не такие, как он. Вы не созданы для меня, а я — для вас. Потому что все, все меркнут, весь мир не такой уж и привлекательный без него. Потому что никто не сможет унять во мне это. То, что умерло год назад и создалось другое, что-то жёсткое и иногда слишком равнодушное. Я чувствую, как слезы снова пытаются выйти наружу, поэтому поспешно откусываю очередную дольку шоколада и делаю глоток чая. А я думала, что могу управлять этим. Оказывается, по-прежнему ничего не стоит довести меня до панической атаки. — Джев, я не хочу отношений. Извини. Я улыбаюсь ему и, взяв рюкзак, прохожу в кабинет Эллы. — Можно мне отпроситься, пожалуйста? Нужно заехать кое-куда… — Да, конечно. Тебя никто не обидел? Я киваю головой. — Извини. Просто у тебя иногда такие грустные глаза, как будто что-то стряслось, и я немного начинаю волноваться… В общем, неважно. Что бы ни произошло, все будет хорошо. Я улыбаюсь. — Лучше, чем нормально. Она изгибает бровь в недоумении, но я не объясняю ей ничего и выхожу из кабинета. Тёплое летнее солнце греет меня, и, будь это около года назад, я бы обязательно ему улыбнулась. В этом городе солнце выходит чаще, чем в моем родном. Я сажусь в черную машину и провожу ладонью по рулю. Нахожу среди большого количества бумаг старый купон на бесплатное обучение вождению. Теперь он мне не нужен, но я… Никогда его не выкину. Я убираю его в свою сумку и смотрю в зеркало, проверяя машины сзади. Перед глазами все расплывается, и я раздраженно вытираю слезы. Завожу машину. Машина ездит так мягко и приятно, что я ни при каких обстоятельствах ее не поменяю. Я долго обходила эту крошку стороной, но теперь точно не оставлю. Она — ещё один кусочек воспоминания. Я приезжаю в большое здание, на стеклах которого отражаются жаркие лучи солнца. Это место стало мне родным. Прохожу внутрь, и меня тут же встречают улыбки сотрудников. Настоящие улыбки. — Доброе утро, Лира. Хорошие новости: сегодня малыш с нами заговорил. На моих губах тоже расцветает улыбка. — Я говорила, что любовью можно изменить все. Как они? — Отлично. Им всем здесь нравится. Знаешь, тут правда замечательно работать. Все эти дети, которых привозят из ужасных построений, только отдаленно напоминающих дома… Жуть. Сердце расцветает, когда видишь, как они меняются. Как забывают страшные времена и верят, что все будет хорошо. — Вера — движущая сила, — поддакиваю я. Сила, благодаря которой я все ещё жива. Реабилитационный центр для осиротевших детей или детей, живших в непригодных условиях. Это действительно очень мощная кампания — они быстро находят детей, которым нужна помощь, а наше дело — спасти таких малышей. Вытащить из дна, в котором они оказались с рождения. Ещё один повод жить. Как я долго к этому шла. Как долго искала эти поводы. Я прохожу в комнату, отведённую малышу, которого привезли около недели назад. Он играется в какие-то машинки, подражает звукам проезжающего автомобиля. — Привет, — улыбаюсь я. Он поднимает глаза и тоже мне улыбается. Я присаживаюсь. — Тебе тут нравится, малыш? Он кивает. — Ты можешь нам верить. Мы поможем. Он снова кивает и смеётся. Я подавляю слезы. — Знаешь что? Каждый раз, когда кто-то из детей улыбается, солнце светит ярче. Верь в это, даже если кажется глупостью. Я знаю, что он сейчас не поймет ни слова из моей фразы, но, возможно, потом? Мальчик прищуривается, пытаясь обработать в голове мои слова, и в этот момент мои часы на руки начинают пищать. — Мне уже пора. До встречи, малыш. Скоро вернусь. — Пока, — говорит он, и я впервые слышу его голос. Беру нужные бумаги и снова сажусь за машину. *** — В общем, перейду сразу к делу, — говорит Тони, сидя в машине. Я прищуриваюсь. — Если ты опять разбил окно, гадкий ребенок, я… — Ну же, давай. Придумай уже что-нибудь! — смеётся он, и я закатываю глаза. — Так значит, окно? Какое именно? — Расслабься, я ничего не сделал. Даже больше скажу — этой тётке так понравилось мое сочинение, что она хочет типа вызвать тебя вместе со мной, чтоб лично это сказать! — Тони, я всегда знала, что у тебя талант. С первой твоей прочитанной сказки! — Ой, только давай не расплачься, а? Что-то ты сегодня дерьмово выглядишь. — Никакая из меня воспитательница не выйдет: я слишком устала, чтоб ругать тебя за такие слова. Он улыбается. — Ну, если честно, то ты очень даже классная. Я усыновила Тони пару месяцев назад. И я не могу сказать, что очень хорошо за ним слежу, нет, все совсем не так. Просто он теперь живёт лучше. Он ходит в школу, и, надо сказать, делает большие успехи. У него появились друзья и враги, любимые предметы, игры, фильмы и книги. Он начинает жить обычной жизнью мальчишки, и я хочу обеспечить ему достойное будущее. Ещё один повод жить. Потому что он бы пропал без меня. Его мама, как только выписалась из больницы, снова приступила к наркотикам и прочему дерьму, так что Тони видится с ней раз в полгода. Я не запрещаю ему видеть ее чаще, но он согласился и сказал, что только так сможет зажить спокойно. Я знаю, его бы мучали противоречивые чувства, поэтому не давлю на него никак. С предполагаемым отцом Тони подружился, хотя делает вид, что все ещё недолюбливает его. Они видятся раз в месяц, и всех это устраивает. Мы подъезжаем к дому. К нашему с НИМ дому. Я переехала туда почти сразу же, чтобы хоть как-то восполнить пустоту. Не буду врать, что это очень помогает. Тони кидает рюкзак, и, по пути снимая с себя галстук, запрыгивает на стойку. Я наливаю ему суп, и он радостно улыбается. Каждый раз улыбается. — У тебя снова день воспоминаний? — говорит Тони, тыча в меня ложкой. Я пожимаю плечами. — Ты, наверное, понимаешь, как мне его не хватает. Он кивает. — Я, наверное, пойду к другу. Не буду тебе мешать. Домашку сделаем у него и вместе, дорогуша. Только дом не затопи, хорошо? А то как начнёшь реветь… — Можно подумать, я тебе как-то этим мешаю! Он спрыгивает со стойки и убегает. Я думаю о том, что здесь он приготовил наш первый совместный завтрак. Сердце пропускает удар, и я словно погружаюсь в воспоминание. Поднимаюсь по лестнице в спальню. Черные шелковые простыни. Я ничего не поменяла. Я снимаю с себя одежду и распахиваю шторы. Он должен был стоять сейчас сзади меня. Обнимать, говорить, что это почти как свобода. Я бы вдыхала его запах, умирая от счастья. Накидываю на себя его футболку и включаю песни нашей группы. Нашей любимой группы, которую теперь слушаю только я. — Скажи мне, Сэм, почему ты оставил этот мир на моих плечах? Хотя я не верю, что тебя нет. Я жду. Слезы катятся по моим щекам, и я улыбаюсь. Ждать — это правильно? Я достаю листок со своими словами, не знаю зачем, ведь я заучила их наизусть. Я бы хотела, чтобы он меня слушал как в ту ночь, когда я говорила полнейшую ерунду. Сейчас я бы читала ему слова, я бы входила в роль, погружалась в нее с головой, чтобы забыть о проблемах, а он бы, улыбаясь уголком губ, слушал меня и говорил своё мнение. Что бы он мне сказал? Все будет хорошо. Не просто «лучше, чем нормально». И он обязательно мне это скажет, потому что вернётся. Ведь он обещал вернуться, а я обещала верить. Руки слегка дрожат, когда я убираю бумагу. Нужно стать ей, личностью, которую ты должна сыграть. Должна изучить ее поведения и мотивы, ее логику, ее мышление. Я словно накладываю на себя другого человека, и меня больше нет. Есть только он, его страдания, его желания и мысли. Я отыгрываю слова ещё несколько раз, пока окончательно не остаюсь без сил. Теперь у меня будет меньше времени думать. Возможно, этой ночью я буду плакать меньше? Воспоминания о нем, они как будто немного помогают. Смягчают боль. Я вдыхаю запах его футболки и улыбаюсь. Интересно, где сейчас Даниэль, Сапфира и Мэтт. Ведь после того дня мы особо не общались. Даниэль сразу же дал мне ключи от этого дома, и я с ними распрощалась. Возможно, на всю жизнь. Но ведь не с Сэмом. Он ведь вернётся. Я слышу, как дверь в спальню открывается. — Поговорим? — Тони уже одет в пижаму. Я киваю, и он прыгает на кровать. — Мне нравится слушать твои слова, — говорит Тони задумчиво, — ты классная актриса. — Здорово, что ты понимаешь меня. Типа мы на одной волне и все такое, — улыбаюсь я. — Как думаешь, что сейчас делает мама? — он поднимает голову и смотрит мне в глаза. — Наверное, в отключке, — я пожимаю плечами, — ты ведь тоже по ней сильно скучаешь. Он кивает. — Я скучаю и по твоему дружку тоже. Он был такой крутой. Знаешь, что он мне сказал, когда ты вышла из кухни? Что легче было бы, будь у вас все игрой, но все у вас на самом деле. И он сказал, что у тебя красивый шрам, и ты красивая, и он говорил со мной, как будто я взрослый. И я ведь правда понимаю все. Я шмыгаю носом, вытирая слезы. — Тони, я так тебя люблю. Вы — лучшее, что было в моей жизни. Он сонно улыбается и закрывает глаза. — Я уже тогда понял, что он тебя любит, — говорит мальчик и засыпает. *** Я достаю вафли из духовки и слышу тихие шаги. — Доброе утро, — говорю я, не оборачиваясь. — Когда папа приедет? — С минуты на минуту, — улыбаюсь я и накладываю завтрак. Сегодня тот день, когда Тони будет со своим отцом, и вернётся он только к завтрашнему утру. У Тони такое радостно-взволнованное лицо. — Вкусные вафли, — говорит он с набитым ртом. — Вау. Ты только что сказал мне комплимент! Он, прищуриваясь, ухмыляется. — Запоминай, пока я добрый. Раздается отрывистый стук в дверь. — Это он! Тони подбегает к порогу и открывает дверь. — Привет, Тони, — я слышу низкий голос его отца. Мальчик бурчит что-то невнятное, и они проходят на кухню. — Ты сегодня выступаешь, Лира? — Да, — я накладываю вафли для отца Тони. — Я бы посмотрел, серьезно, мне очень интересно. Но, сама понимаешь… Я очень скучал по сыну. — Конечно, — я улыбаюсь и усаживаюсь за стойку. Мы завтракаем и говорим о каких-то не очень важных вещах, а затем они уходят. И я остаюсь одна со своими мыслями. Почему-то сердце стучит так часто, что я решаю поскорее поехать в университет. Никогда так не переживала из-за выступлений. Я всегда вливалась в роль полностью, забывая о собственном существовании, и меня ничего не волновало. Сейчас я переживаю так, что ладони потеют. Зачем-то я крашу свои ресницы и убираю волосы в хвост, надеваю серую водолазку под заправку и черные джинсы. Мне всегда нравилась эта атмосфера. Такая волнительная, и ты можешь проявить себя в нужный момент. Аромат счастья, чего-то желанного и невероятно приятного. Аромат боли и слез, проблем твоих героев. Здесь показывают жизнь в ярких красках, какой бы она ни была. Здесь невозможно остаться равнодушным. А я всегда слишком равнодушна. Мне нужны эмоции. Я здороваюсь со своей группой и иду в гримёрку. Не хочу никого видеть. Тут же надеваю платье, приготовленное мне для выступления, и усаживаюсь на диванчик. Вот и все. Внутри меня нет ничего. Я знаю, что этот сосуд наполнится, когда я войду в роль. Когда выйду — это снова пройдет. Иногда я рада, что могу плакать. Могу чувствовать обиду, злость и любовь. Все ещё могу. Но по большей части мне плевать. Дверь в гримёрку открывается, и я вижу Эллу. — Тебя с труппой не было, я просто решила проверить, — улыбается она мне. Я киваю. — Почему ты не хочешь ни с кем дружить? У нас так много хороших ребят, которым ты нравишься. — Я не хочу никаких отношений. Ни дружеских, ни любовных. — Знаешь, по тебе я бы никогда не сказала, что ты сторонница закрытого образа жизни. У тебя вид совершенно другой, поэтому ты всегда меня удивляешь. Но больше всего удивляет это выражение в твоих глазах. Что-то не в порядке, но ты скрываешь. Ты хорошая актриса, Лира, и я знаю, что для тебя это как способ выразить все, что ты пережила. Но я бы хотела, чтоб ты знала — я помогу. — Мне ничего не поможет, — я слабо улыбаюсь, — людей воскресить нельзя. Она замирает на секунду и просто смотрит на меня. Я немного удивлена, что сказала хоть что-то. — Сожалею, — она закусывает губу, — мне жаль, что я полезла не в своё дело. Я просто хотела, чтоб ты поняла, что я могу поддержать. Не говори мне ничего. Я знаю, что, раз уж ты так хорошо это скрываешь, что никто, кроме меня не замечает, значит, я не должна это знать. — Все в порядке, честно. Она кивает. — Надеюсь. Потому что скоро мы будем выступать, и ты нужна мне для хорошего представления. Я обещаю ей, что справлюсь, и она покидает гримёрку. Заходит девушка, которая создаёт на мне грим. Она совсем не похожа на Сапфиру. У той был такой талант, что я поражалась, с какой лёгкостью она меня красила. У этой такая тяжёлая рука, а ещё выражение лица, как будто ее очень раздражает ее работа. Через несколько долгих часов грим наложен, и я выхожу. Выступить. Влиться. Зал полон людей. Блеск софитов, сладкий запах. Топот ног и тихие голоса, похожие на шелест листьев в дождливую погоду. Я делаю вдох. И меня, как личности, больше нет. Я абсолютно другой человек. Слово за словом, реплика за репликой. Жесты, мимика, голос. Все не мое, но такое знакомое. — Но верь мне: страсть моя — не надпись мелом. Ее не смыть прощальною слезой. Ее несу я в сердце охладелом, Бредя к могиле зимнею тропой. Ты дал мне жизнь, дав первое лобзанье, Ее меня лишил ты в миг прощанья. При этих словах те крупицы меня воссоединяются со старухой, которая говорит моим ртом в моем теле. Эти слова возвращают какую-то часть от Лиры, от оставленной девушки, которая всё ещё любит. И слезы накатывают к моим глазам. Больно. Очень больно. Я говорила эту реплику так много раз, но не смогла довести ее до собственного равнодушия. И вдруг я краем глаза замечаю лицо. Оно знакомо мне до дрожи в коленях. До нервного срыва. До долгих месяцев мучения, отречения от себя. Я вижу его. Нет, мне не может показаться. Потому что я помню его идеально. До малейшей морщинки и любому выражению лица. Потому что ЕГО я не спутаю ни с кем. Его вселенная, созданная для меня, уникальная. И я бы не смогла ее перепутать. Он сидит впереди, слегка улыбается мне. Сердце перестает биться. Ведь это он. Мой Сэм. Я не помню, как заканчивается пьеса. Я не помню своего имени, не помню, где я, но меня словно пробуждают ото сна громкие аплодисменты. Тогда я машинально киваю и убегаю. В гримерку. И лучше бы вызвать скорую. Потому что я окончательно свихнулась. — Лира, подожди, — этот голос. Я останавливаюсь так резко, что, не переставая дрожать, отшатываюсь. Этот голос, разливающийся словно тягучий мед. Этот бархат. Возможно, это здорово, что я сошла с ума. — А ты ещё кто? Что у вас тут происходит? — Джев. Тоже. Видит. Его. — Нет, это кто ты? — Он прищуривается и смотрит то на меня, то на него, — вы встречаетесь? Джев краснеет. — Нет. ОН скрещивает руки на груди. На нем, Боже, костюм. Никогда не видела его в таком официальном наряде. — Тогда почему ты ещё тут стоишь? Нам надо поговорить с Лирой. Джев хмыкает. — Лира, ты знаешь его? Может, сказать ему уйти? — Я… Знаю. — Все в порядке? Точно? — Джев, уйди, прошу. Он раздраженно кивает и уходит. Мы остаемся с НИМ вдвоем в пустом коридоре. Ещё пара шагов — моя гримёрка. — Да он влюблен в тебя по уши, — злобно говорит ОН. Я просто разворачиваюсь и иду в гримерку. Нет, это не может быть на самом деле. Он жив. Жив. Здоров, причем полностью здоров. Я захожу в гримерку, и он идёт за мной. — У тебя появился кто-то? Его взгляд выглядит так грустно и отчаянно, что мое сердце на секунду плавится. — Серьезно? Появился ли кто-то у меня? Я нервно смеюсь и отхожу от него. — Я могу все объяснить. — Да уж? Здорово, так постарайся! Я думаю, тебе придется ОЧЕНЬ постараться, чтобы я… Я ненавижу тебя. Ты живой, значит, вот так? Живой. Здоровый. Лучше уйди по-хорошему, пока я не вызвала помощь. Давай. Иди. И пропади, пожалуйста. Как ты это умеешь. — Лира, пожалуйста. Выслушай меня. Потом я могу уйти. Я сглатываю слезы. Я столько раз представляла в своей голове, как он приходит ко мне, и я бегу к нему, целую, а он кружит меня на руках. Но мне так больно и обидно, что я просто хочу умереть. Каждый день я просто существовала, думая, что его нет. Создавала мир заново, по крупицам. А он оставил меня. И даже не это так меня раздражает. Он поступил со мной так, но я все так же его люблю. Он все так же на меня действует. Прошел целый год, а я не изменилась. Мой созданный мир был иллюзией. — Это зародилось во мне в тот момент, когда я почувствовал к тебе это. Я подумал, что, возможно, у всего есть две стороны. И множество, множество наилучших вариантов. Что, возможно, попав в это логово, из него можно выбраться. Только не так, что ты просто пропал. Это бы не сработало. Люди бы понимали, что дело нечисто. И с каждым днём я все больше и больше растил в себе эту мысль. Пока у меня не получился план. И он был жестоким, но действенным. Ведь у всего есть вторая сторона. Я знал, что у Даниэля все получится, знал, что он справится без меня. Сложнее всего было представить целый год жизни без тебя. Потому что я понял, что люблю тебя, а, чем сильнее любишь, тем сильнее расставаться. И самое жестокое в этом плане было то, что никто из вас не должен знать правды. Целый год вы должны были верить в то, что я умер. Но я попытался хоть как-то это облегчить. Попросил тебя верить, что все будет хорошо, что я вернусь. В тот день умер только один человек, и я не входил в этот список. Он сказал мне столько вещей, гадких вещей, особенно о Сапфире, что я хотел его убить, но он сам сделал это. Он сказал, что выгода на моей стороне, и что он лучше умрет, убив себя, чем позволить мне это сделать. Он сбросился с выступа. И его унесло течением. Затем я снял с себя одежду, предварительно положив в нее камень, и какие-то клочки остались на скалах. А потом я уехал. На год. Поверь мне, я тоже хотел умереть, потому что это было сложно. Сложно жить, зная, что тебе плохо, а я не могу помочь. Лира, — он смотрит на меня с отчаянием, — Я люблю тебя. Он поднимает руку, чтобы дотянуться до меня, но затем опускает ее в страхе. Страхе, что я оттолкну его. И, если я сейчас это сделаю, то умру. — Я тоже люблю тебя. Все ещё люблю. Целый год. Год я думала, что я сумасшедшая, не веря в то, что ты мертв. Я не хотела жить. Я потеряла ее смысл, и этот год я просто существовала, понимаешь? Это было безумием. Я вдыхала запах твоей футболки, чтобы просто проживать очередной день. Я носила их, не снимая, чтобы хоть как-то восполнить то, что тебя не было. Я понимаю, что ты сделал это для нас, но мне тяжело. Я не вычеркнула тебя из своей жизни, нет, но тебя… Тебя так долго не было, Сэм. — Я знаю. Но теперь я свободен. И теперь у нас все может получиться по-настоящему. Лира, я бы никогда не оставил тебя, и больше не намерен этого делать. — Сэм… — слезы стекают из моих глаз. Он жив. Это по-настоящему. Я могу ущипнуть себя, и он не исчезнет. Он не иллюзия. Он здесь, и от него так приятно пахнет. Все так же. — Пожалуйста, Лира. Что мне делать? Скажи мне. Он падает на колени и смотрит на меня. — Я здесь. И я люблю тебя ещё сильнее. Я полностью в твоей власти. Я валюсь с ног рядом с ним и, плача, подползаю. — Боже, целый год, неужели этому пришел конец? Скажи мне, это правда ты? Живой и невредимый? Ты не исчезнешь? Пообещай, что не исчезнешь! Я дотрагиваюсь до него, и он не пропадает. Он закрывает глаза, и я знаю, что там у него тоже собираются слезы. — Я не исчезну. Больше никогда. Я люблю тебя, моя кукла. Он обнимает меня, и я продолжаю плакать. Мне больно снова рушить мир, который я сотворяла кусочек за кусочком этот год из воспоминаний. Я пыталась свыкнуться с мыслью, что от него большего не осталось. Но тот внутренний голос всегда мешал мне, и сейчас он просто разом разрушил все. Я не могу поверить, но если это сон, то я останусь в нем. — Я так скучала по тебе. Я целую его солёные губы и снимаю пиджак, срываю рубашку, отчего пуговицы рассыпаются по полу. Его тело, горячее тело, которое я запомнила кончиками пальцев. Он стонет, срывая с меня платье. — Целый год я не целовал тебя. Не прикасался. — Я думала, я умру. Я глажу его мягкие каштановые волосы, целую его лоб, нос, щеки, губы и подбородок. — У тебя точно не появился парень? — Иди к черту! Он усмехается, и мы ложимся на пол. Он прижимает меня своим весом, и я кожей чувствую его кожу. Я так сильно хочу его, что умираю от такого резкого прилива крови. Он посасывает кожу, проводя дорожку поцелуев до пупка, затем кусает и двигается ниже. — Больше никогда меня не оставляй. Он целует меня и улыбается. — Обещаю. Он со мной. Вселенная внутри меня рвется, превращаясь в молекулы. Наши атомы соединяются, и я знаю, что теперь навсегда.