Маленький жиголо

Небольшой пансион для детей-сирот. Кукольные фигурки маленьких, молчаливых детишек снуют вокруг доктора. Он пришел сюда не в первый раз; пришел, чтобы пополнить свою коллекцию. Доктор Ганнибал Лектер — уважаемый всеми человек; упоминание его имени в обществе вызывает резонанс из положительных и восхищенных отзывов — благодетель, интеллигент, великодушный мужчина, потрясающий интеллектуал. В пансионе его рады видеть всегда: глаза нянечек и преподавателей загораются щенячьим восторгом, когда статная фигура доктора возникает в коридоре заведения. Они знают — Ганнибал не приходит просто так, чтобы подразнить надежды этих несчастных одиноких детей. Он приходит, чтобы спасти еще одну душу. — Добрый день, доктор Лектер. Мы рады вам. Впрочем, вы и сами знаете, как мы счастливы видеть вас в нашем пансионе. — Благодарю вас, миссис Грин. Мне приятно бывать у вас, — ответил Ганнибал, и они направились в общую комнату. — Как поживают дети? Впрочем, я уверена, что прекрасно. — Да, вы правы, все замечательно. Мальчики, которых я усыновил раньше, сейчас учатся в Европе. Клод и Никки делают большие успехи, а Дэвид и Стефан еще пару лет проведут со мной — они еще слишком юны. — Вы — святой человек, доктор Лектер! Не каждый же решится усыновить чужих детей. Вы так душевно и трепетно относитесь к ним... Эти слова были совсем неуместны, настолько даже не подходили человеку, связавшему свою жизнь с сиротами, что Ганнибал на несколько секунд впал в раздумья. — Я не вижу разницы между чужими детьми и своими. Дети — не бабочки и еще даже не куколки, только гусеницы, на которых можно успеть повлиять. Пусть даже цвет и размер изменить никак нельзя, даже если выбрать место и время формирования куколки, а процесс всё равно увлекательный. В этом и заключается интерес этих детей: я никогда не знаю, какая получится бабочка. — Вы, как и всегда, правы, — на этих словах директор пансиона — миссис Грин — открыла двери в общую комнату. В центре зала стояла огромная рождественская елка, верхняя часть которой явно была украшена нянечками. На пушистых ветках поблескивали округлыми боками стеклянные шары, разноцветные гирлянды и серебряные бусы. Нижняя часть дерева находилась в процессе преображения — ее оставили для детей. Воспитанники пансиона — мальчики и девочки от семи до четырнадцати лет — сновали туда-сюда в поисках бумаги и ножниц, цветных лент и поделок из папье-маше. Они весело переговаривались, и звуки детского смеха, подобного рождественскому колокольчику, непрерывно разносились по комнате. Когда вошли миссис Грин и доктор Лектер, дети замерли в ожидании, но, не услышав никаких объявлений или указаний, продолжили украшать елку, более не отвлекаясь на взрослых. Директор пансиона знала, что доктор не терпел, когда она рассказывает о каждом ребенке так, будто описывает сущую безделицу из сувенирной лавки, поэтому, когда они оказались в комнате, она лишь распахнула занавески на окнах, чтобы мягкий зимний свет заполнил пространство. На самом деле, будь ее воля, она собрала бы всех детей в одной большой коробке и показывала бы их, как щенков, у церкви. Ганнибал удобно устроился в кресле возле камина и принялся внимательно разглядывать резвящихся детей. Он наблюдал эту картину каждый раз, когда приходил сюда. Эти веселые, живущие надеждой на лучшее, ласковые, послушные дети, готовые прильнуть к груди доктора и в это же мгновение назвать его отцом. Жалость, которую он испытывал по отношению к каждому из них, отравляла ему душу. Он ненавидел эту свою слабость, поэтому сейчас, молча наблюдая за суетой у елки, он выискивал среди сирот того, кто вызвал бы в нем не жалость, а интерес. Прошло около получаса, но все было без толку. Он хотел бросить эту затею, как вдруг услышал диалог директора с одним из воспитанников. — Милый, почему ты не украшаешь елку вместе со всеми? — Это — глупое занятие, миссис Грин. — Почему же, дорогой? — Украшать труп — глупо! Разговор заинтересовал Лектера, и он поспешил к замеченной возле окна миссис Грин. На мгновение доктору показалось, что она говорит сама с собой, но стоило ему подойти ближе, как он увидел, что на подоконнике, прикрывшись занавеской, сидел мальчик. Между его колен была зажата книга; он поглаживал ее корешок, задумчиво глядя в окно. — Доктор Лектер! — воскликнула директор пансиона. — Вы уже уходите? — Никак нет, миссис Грин. Я только услышал ваш разговор и вот, решил присоединиться. Добрый день, юноша, меня зовут Ганнибал Лектер. Мальчик посмотрел на него, и от этого взгляда доктора схватило холодной дрожью. На него смотрел не ребенок, но кто-то, запертый в теле ребенка; кто-то, проживший целую вечность, увидевший много горя и боли. Эти бездонные синие глаза, кажется, видели Лектера насквозь. Мальчик отвел взгляд и представился: — Уилл Грэм, — он смахнул непослушные темные кудри с лица и протянул доктору руку. — Рад знакомству. Так, значит, наряжать мертвое дерево — глупо? — Да! — резко ответил Уилл и принялся перелистывать свою книгу. — Глупо жертвовать чем-то ради веселья. Жизнь этого дерева не была менее значима, чем моя или ваша. Почему оно должно было погибнуть ради какого-то праздника? — Интересные соображения... сколько тебе лет? — Двенадцать, доктор Лектер, — перебила миссис Грин. — Я мог ответить сам! — Уилл презрительно окинул директора взглядом. — Миссис Грин, думаю, я сделал свой выбор. — Простите, доктор, но Уилл просил меня, чтобы его не отдавали в новую семью хотя бы год, — она наклонилась к Ганнибалу и прошептала: — в прошлой семье отец бил его… — Я нахожусь здесь, миссис Грин! — послышалось с подоконника. — Это просто невыносимо, — сказал он почти про себя. — Но... Уилл, ты сам меня просил. Ты должен быть благодарен за то, что я иду тебе навстречу. — Я передумал. Я согласен уйти с доктором Лектером, лишь бы от вас подальше.

***

Через несколько дней, когда все необходимые бумаги были оформлены, Лектер вернулся за Уиллом. Грэм не знал, что в новом доме кроме него и Ганнибала будет еще кто-то. Он был недоволен тем, что обнаружил по соседству со своей комнатой еще две, принадлежащие четырнадцатилетнему Дэвиду и пятнадцатилетнему Стефану. — Я думал, я буду единственным, — огорченно произнес он после того, как Лектер познакомил его с новоиспеченными «братьями». — Ты — единственный, — улыбнулся ему Ганнибал, — таких, как ты, больше не найти. — Он запустил пальцы в его кудри и, взъерошив их, удалился. Первое время Уилл чувствовал себя неуютно. Он не был напуган, не испытывал тоски по пансиону; он будто прислушивался, присматривался, словно маленький зверек, оказавшийся слишком близко к человеческому дому. Старшие мальчики несколько раз пытались заговорить с ним, но Уилл был молчалив и холоден, так что вскоре они перестали к нему подходить. — Отец, Рождество уже через три дня, а ты до сих пор не купил елку. Мы не успеем ее украсить, — встревожено произнес Дэвид, когда одним из морозных зимних вечеров они сидели в гостиной, занятые каждый своим делом. Лектер делал наброски в блокноте; шорох его карандаша был слышен даже отчетливее, чем треск дров в камине. Стефан и Дэвид играли в шахматы. Уилл, растянувшись на ковре возле камина, читал книгу, которую ему посоветовал Ганнибал. — В этом году мы не будем ставить елку, — ответил Лектер и заметил, что Уилл оторвался от чтения и взглянул на него с улыбкой. Ганнибал подмигнул ему. — Шах и мат! — воскликнул Стефан и довольно ударил себя по колену. — Не может быть! О, Боги! Второй день подряд. Отец, почему ты не научил меня играть лучше? — Тебе следовало быть внимательнее, Дэвид, а ты все время отвлекался, страшно даже предположить, на что. Рождество без елки, чтобы угодить Уиллу. Ганнибал любил всех своих детей, и каждый из них получал только лучшее, но еще ни один из них никогда не смел и не мог влиять на Ганнибала. Но тут появился Уилл Грэм. В коллекции Лектера Уилл был лучшим экземпляром. Ганнибал видел в нем необработанный алмаз, блеск которого бьет изнутри. Осталось только отшлифовать... Лектер дал Грэму время, чтобы тот привык к новой обстановке. Каждый день, беседуя с мальчиком, он все больше ему поражался. Когда он успел что-то понять в этой жизни, откуда взялась смелость решать для себя и только за себя, что есть истина, а что не имеет значения?.. Он обсуждал с Ганнибалом религию и осуждал его влияние на человека, но не отрицал присутствие Бога. Он находил тайный смысл и связь всего во вселенной, объясняя горячо и настойчиво, что все сказанное или свершенное непременно понесет свои последствия через миллионы лет, будь то убийство человека или крошечного муравья. Он уверял Ганнибала в том, что его жизнь в масштабах бесконечности ничем не лучше жизни рождественской елки или пойманной в клетку птицы, не важнее жизни щенка в витрине зоомагазина, которого усыпят, если не успеют продать до следующего поступления. Его слова до глубины души трогали Ганнибала, и он ощущал, что с каждый днем все сильнее привязывается к мальчику.

***

После Рождественских каникул Уилл приступил к занятиям вместе со своими братьями. Преподаватели сами приходили в дом доктора Лектера, для уроков была оборудована библиотека. Количество преподаваемых дисциплин превышало общепринятые нормы: помимо точных наук, Ганнибал уделял особое внимание биологии и медицине, астрономии и философии. Его дети должны были разбираться в искусстве и музыке, кино и литературе. Их обучали живописи, игре на фортепьяно и скрипке, классическим танцам. Два раза в неделю мальчики занимались верховой ездой и фехтованием. Воспитание детей предполагало блестящее образование и великолепные манеры, за которыми Ганнибал предпочитал следить сам. Он водил мальчиков в оперу и на балет, посещал с ними музеи, подробно рассказывая о каждой картине или скульптуре в выставочном зале. Кажется, он знал все на свете, и дети видели в нем свой идеал. Внимание отца было самой лучшей наградой за старания. Поэтому, когда Стефан заметил, что отец уделяет Уиллу гораздо больше времени, чем ему или даже Дэвиду, в нем затаились обида и горечь. — Ты заметил, что стал его любимчиком? — спросил он однажды, когда они совершали утреннюю пробежку. Морозный весенний воздух больно щипал горло. Они остановились, чтобы отдышаться. — Что ты хочешь этим сказать? — вопросом на вопрос ответил Уилл и сделал большой глоток воды. — Ничего. Просто не могу понять, чем ты лучше меня? — Быть может, тем, что не задаю глупых вопросов? — ехидно улыбнулся Уилл и побежал вперед. — Псих ненормальный! — прошипел Стефан ему в след. — Прекрати. Не порти настроение ни мне, ни себе. Через несколько месяцев ты уедешь в Европу, какое тебе дело до этой синеглазки? — Дэвид выдержал паузу, но, не услышав ответа, встревожено произнес: — Ты что, ревнуешь? — Разумеется, нет! — крикнул Стефан и сорвался с места. По вечерам Уилл любил уединяться в библиотеке; его укромное местечко между книжными полками было скрыто от глаз любого вошедшего. Ему нравились эти минуты затишья, когда он с головой погружался в очередную историю, переживал очередной сюжет. Он привык, что никто и никогда не беспокоил его до самого ужина. Поэтому, когда он услышал голос Стефана, он вздрогнул от неожиданности и не решился выйти из своего убежища. — Почему он?! — простонал юноша, едва не плача. — Отец, что в нем особенного? — Стефан, я не стану обсуждать с тобой Уилла. Тебя не смущает, что его сейчас нет с нами? Это невежественно, говорить о нем вот так, за спиной. Он — твой брат, как-никак. — Он мне не брат! — истерично выкрикнул Стефан. — Он забрал все твое внимание! — Ты ошибаешься. Я люблю вас всех одинаково. — Я знаю, когда мне исполнится шестнадцать, ты отправишь меня в Европу, избавишься от меня. А я только хочу остаться... позволь мне! Уилл выглянул из своего укрытия и увидел, как Стефан содрогается от сдавленных всхлипов, уткнувшись носом в грудь Ганнибала. Лектер приобнял его за плечи, чтобы успокоить, но лицо доктора оставалось «чистым холстом» — не было на нем ни единой эмоции. — Мой мальчик, ты же сам знаешь, что должен учиться. Это ведь не навсегда. Кроме того, неужели ты не хочешь увидеться с Клодом и Никки? Вы были очень дружны... — Я знаю, чем они занимаются вместо учебы, и мне это не по душе. — Они не делают ничего дурного. К тому же, пока ты сам не познал этого, не стоит забивать свою прекрасную белокурую голову ненужными мыслями, — он нежно поцеловал его в лоб и отправил ужинать. Ганнибал присел на кожаный диван и, когда Стефан скрылся за дверью, улыбнувшись, произнес: — Уилл, выходи. Я знаю, что ты здесь. Книга с грохотом выпала из рук Грэма. — Прости, отец, я не хотел мешать вашему разговору. Было бы как-то неловко, если бы я появился во время беседы. Ганнибал жестом пригласил его сесть рядом. — Стефан ненавидит меня, — произнес Уилл, устроившись рядом с Лектером. — Это не так. Он ненавидит не тебя, а мое отношение к тебе. Это — самая обычная примитивная ревность. Я сам, пожалуй, виноват — позволил себе слабость... — Слабость? — Да, именно так. До твоего прихода у меня получалось относиться ко всем детям одинаково. Теперь же я совсем потерял субординацию. — Почему? — Потому что рядом с тобой я отрекаюсь от правил, которые сам же создал. Я позволяю себе привыкать к тебе, — на этих словах Лектер поцеловал его пальцы и, не выпуская его руки, отправился вместе с Уиллом на ужин. На душе у мальчика прояснилось. Впервые он узнал, каково это — чувствовать себя любимым.

***

В середине лета Грэму исполнилось тринадцать, и Лектер подарил ему щенка. Ни у одного из детей Ганнибала не было питомца, не считая лошадей на конюшне — доктор терпеть не мог животных в доме. Но однажды, когда Лектер прогуливался в парке вместе с мальчиками, он заметил, как Уилл посматривает на людей, гуляющих с собаками. Его глаза загорались восторгом при виде очередного пугливого пекинеса или величественной борзой, а Ганнибал хотел видеть эти глаза всегда; поэтому в день рождения Уилл получил огромную коробку, перевязанную синей лентой, в которой обнаружился толстый щенок золотистого ретривера. — Как ты узнал, что я мечтаю о собаке? — спросил Уилл и прижал щенка к себе, целуя его влажный нос, нежно касаясь рукой его мягких, шелковистых ушей. — Я знаю о тебе все, Уилл. Как ты его назовешь? — Уинстон! Его имя — Уинстон!

***

Осенью Стефан уехал. — В следующем году уедешь и ты, — с улыбкой на лице произнес Уилл, когда они с Дэвидом занимались верховой ездой. — Чего ты радуешься? Ты тоже уедешь, а отец, пока не пришло время, успеет привести в дом еще детей, которые вскоре займут твое место. — Замолчи! — крикнул Грэм и схватил лошадь Дэвида за узды. — Отпусти, что ты делаешь?! — Он больше никого не усыновит, и я останусь здесь, причем навсегда! — Это он так сказал? — ехидно подстегнул его Дэвид. — Это я так сказал! — Грэм ударил лошадь Дэвида хлыстом. — Чертов псих! — выкрикнул юноша, пытаясь остановить свою лошадь, которая в испуге едва не выкинула его из седла. За ужином Дэвид боялся даже взглянуть на Уилла, что не могло долго оставаться незамеченным для главы семьи. — В чем дело, мальчики? Вы повздорили? — Все в порядке, отец, просто Дэвид немного не справился со своей лошадью. — Да, ее что-то напугало. — Странно, однако. Мне казалось, что ты всегда был лучшим наездником среди всех моих детей, — удивленно произнес Лектер, изучая лицо юноши. — Видимо, лучший теперь — я, — улыбнулся Уилл. Этого Дэвид не смог вытерпеть. Он выждал какое-то время, собираясь с мыслями, и спросил: — Отец, ты скоро снова поедешь в пансион? — Да, думаю отправиться на следующей неделе. Дэвид взглянул на Уилла, приподняв одну бровь и ехидно улыбнувшись. После ужина Уилл не мог дождаться, когда Дэвид и Ганнибал закончат очередную партию в шахматы, чтобы остаться с отцом наедине. Он знал, что отец еще какое-то время сидит у камина со своим блокнотом или разбирает бумаги на столе в своем кабинете, когда они отправляются спать, готовясь к завтрашнему приему пациентов. Часы пробили десять. — Закончим завтра, дорогой. Отправляйтесь к себе, мальчики, а я еще поработаю. — Спокойной ночи, отец, — сказал Дэвид и удалился. Уилл медлил, убирая игравшую в этот вечер пластинку в ее конверт. — Уилл, подойди ко мне. Я вижу, ты чем-то расстроен. Ничего не хочешь мне рассказать? — Ты говорил мне, что я — лучший! — резко произнес мальчик. — Это так, — Ганнибал не мог сдержать улыбки, видя, как огоньки пламени танцуют в глазах ребенка. — Тогда ты не должен ездить в пансион! Ты не посмеешь искать мне замену! — Разве я учил тебя грубости, Уилл? Какой тон, это непозволительно. — Непозволительно так поступать со мной! Обещай, обещай мне! Ганнибал не мог оставаться равнодушным: он встал и крепко обнял Уилла. Грэм чувствовал, что эти объятия отличаются от тех, что он видел тогда, в библиотеке. Он услышал, что сердце Ганнибала забилось сильнее,быстрее; когда он поднял на него свои синие глаза, неожиданно для себя встретил свое отражение в лице Лектера. Доктор не остался безучастным: его брови были сдвинуты, одновременно и беспокойно, и сострадательно. — Что ты хочешь услышать, малыш? — произнес он, убирая с лица Уилла кудри. — Что ты больше никого не полюбишь, кроме меня. Что ты не поедешь в пансион за новым сыном. Что я всегда буду с тобой. Обещай! — Я обещаю тебе, — он вновь прижал его к себе, вдыхая запах его волос, — твои страдания убивают меня.

***

В конце осени Ганнибал устроил званый ужин. Это событие случалось пару раз в год и его ждали все, кто так или иначе был приближен к доктору Лектеру. Надо заметить, что к числу этих людей относились самые уважаемые и влиятельные члены общества, знаменитые писатели и художники, профессора и ученые. Изысканные блюда, дорогие вина, живая музыка и танцы — все это создавало невероятную атмосферу бесконечного праздника, в котором каждый чувствовал себя легко и непринужденно. Пышная, гордящаяся своими дорогими костюмами и драгоценными камнями, толпа была в восторге от хозяина вечера: высокий, статный, элегантный литовец привносил в их скучные жизни какую-то свежесть и тайну, которую каждый стремился разгадать. Недосказанность, двойственность его слов сводила с ума. Женщины влюблялись в него, стоило ему заговорить с ними, и оставались верны этому чувству долгие годы. Ганнибал тешил свой эгоизм, всякий раз встречая мужчин в зале, костюмы которых были копиями его собственных, тех, в каких он обычно появлялся в обществе. Для Ганнибала званый ужин был не только способом напомнить о себе, искупаться в комплиментах и восторгах, наладить деловые связи, нет — была еще одна важная цель: показать своих сыновей. В прошлом году на ужине присутствовали Никки и Стефан. В этом году пришло время Дэвида и Уилла. — Ему только тринадцать, отец. Он еще не готов к такому событию. — Не думаю, Дэвид. Взгляни на него, — он устремил взгляд на Уилла, который стоял на небольшом круглом подиуме, примеряя новый костюм. Вокруг него бегал портной и удивлялся тому, как быстро мальчик вырос, между тем уверяя, что этот костюм успеет послужить ему только один вечер. Ганнибал не сдержал свой восторг и прошептал: — Он — совершенство. В полумраке банкетного зала гости искали фигуру доктора Лектера, а когда свет погас совсем, толпа ахнула так, будто в темноте громко выдохнул умирающий зверь. Несколько секунд все стояли в оцепенении, но скоро мягкий теплый свет прожектора осветил рояль, стоявший в центре зала. За ним сидел Дэвид, а рядом с ним стоял Уилл. Этот вечер они открывали вдвоем, когда как Ганнибал предпочел проследить за реакцией гостей со стороны. Дэвид мягко касался своими длинными, тонкими пальцами гладких клавиш инструмента, наполняя пространство мелодией, легкой и безупречной, словно дуновение весеннего ветра, доносящего запахи цветущих деревьев. Гости улыбались этим звукам и тихо переговаривались, но вскоре все как один замолчали. Их взгляды были прикованы к синеглазому мальчику, начавшему петь. Голос Уилла был прекрасен и чист, нельзя было даже подумать, что он может принадлежать простому смертному. Этот голос заставлял людей благоговеть и преклоняться перед ним, видя в его источнике не мальчика, а ангела, спустившегося с небес. Женщины в зале улыбались и тихо плакали. Они прижимали свои ладони к увешенной бриллиантами груди, стараясь показать друг другу, что у них еще есть сердца, готовые вырваться наружу от восторга. Его голос внушал старым, что они еще молоды и могут легко изменить свою жизнь в любую минуту. Молодые вдруг испытали на себе приятную тяжесть времени, будто они прожили тысячу лет и увидели все, что должны были, а смысл их жизни заключался в этом единственном мгновении. Когда последняя высокая нота слетела с губ Уилла, толпа взорвалась громом оваций. Все это время Ганнибал украдкой наблюдал за реакцией людей и был счастлив, видя, какое впечатление произвели его дети. Когда свет в зале снова зажгли, восторженные, возбужденные зрители приблизились к Ганнибалу, который, наконец, вышел к гостям и встал рядом с мальчиками. — Дамы и господа, разрешите представить вам моих сыновей. Дэвид, — он положил руку на плечо юноши, а затем мягко коснулся спины Грэма, — и Уильям. Мальчики, прошу, не слушайте всю ту лесть, что вам будут говорить эти прекрасные люди. В самом деле, вы оба еще чудеснее. Зал тронула волна смеха. Ганнибал спустился с подиума, и самые любопытные гости обступили его. — Вы имеете удивительный дар находить прекрасное и забирать его себе, Ганнибал! Как вам это удается? — громко, изображая недовольство, но между тем улыбаясь морщинистыми губами в красной помаде, говорила пожилая дама. — Этот мальчик — просто бриллиант! Когда я слушала его пение, я вознеслась к небесам, словно мне вновь стало семнадцать и я впервые влюбилась! — Благодарю вас. Мальчики очень волновались. Думаю, если оперная дива лично выразит им свой восторг, это станет лучшей наградой за их старания. — Непременно! — она понесла свое пышное тело в сторону рояля, за которым Уилл и Дэвид играли в четыре руки. — Доктор Лектер, это, однако, успех! — уцепившись за его локоть, прошептала ему на ухо худощавая женщина в меховой накидке. — Огненно-рыжий Дэвид, безусловно, прекрасный молодой человек, его черты лица идеальны, его игра была безупречна, но Уилл! Ах, этот мальчик... натуральный Купидон! Прямо как в сердце выстрелил! — Боюсь представить, что будет, когда он станет старше, — улыбнулся ее словам Лектер. — А я вот, напротив, с нетерпением жду этого момента! — Уильям отличается ото всех моих детей. Он горд и своенравен, и, кроме того, очень привязан ко мне. Думаю, ждать придется долго. — Таких чудес я готова ждать вечность! — воскликнула она и рассмеялась. — Видишь, весь этот спектакль существует лишь с одной целью — чтобы мы понравились им, — тихо говорил Дэвид, когда они с Уиллом вышли на террасу подышать прохладным воздухом, утомившись после танцев. — О чем ты? — Все наше воспитание, образование, манеры, даже то, как мы выглядим — все это для того, чтобы угодить этой лицемерной, напыщенной толпе. — Это не так. Отец любит нас, и все это он делает ради нашего будущего. — А что значит будущее? Ты знаешь, каким оно будет для тебя? — Никто не знает. — Ошибаешься, он знает, — ответил юноша, посмотрев в окно, за которым Ганнибал с бокалом вина в руке что-то рассказывал столпившимся вокруг него мужчинам. Дэвид продолжил. — Клод, Никки и Стефан — все они живут тем, к чему их готовил отец. Угождают женщинам, таким, какие собрались сегодня в нашем зале. Старым и богатым, с морщинистыми губами и руками, с толстыми шеями и уродливыми нарядами! Уилл в отвращении отвернулся от него и спросил: — Что значит «угождают»? — Ты что, совсем идиот? Они становятся их любовниками! Маленькими жигало! — Ты лжешь! — бросился на него Уилл и, воспользовавшись тем, что Дэвид стоял расслабленно, облокотившись о перила террасы, повалил его на землю. Он замахнулся, чтобы ударить его, но, увидев широкую довольную улыбку на лице брата, замер в недоумении. — Ты еще совсем ребенок, — смеялся Дэвид, — спроси у него сам, наивный сопляк.