Маленький жиголо

— Что произошло? Когда Уилл услышал голос Ганнибала, сразу пришел в себя. Он обнаружил, что костяшки пальцев на правой руке приобрели бордово-фиолетовый оттенок и отдавали ужасной болью; даже вспомнил, что на последней фразе Дэвида ударил его, а потом кто-то из официантов отвел его в комнату и уложил на кровать. Лектер стоял возле кровати, скрестив руки на груди, и недовольно смотрел на Дэвида, который, сидя в кресле, прижимал к лицу полотенце со льдом. — Я спрашиваю вас обоих: что произошло? — Недоразумение, — выдавил из себя старший сын, жмурясь от боли. — Недоразумение? Вот, значит, как это называется. Я разочарован. Я был уверен, что вы уже достаточно взрослые для этого вечера, но, как оказалось, вы едва ли способны оценить ситуацию, свои действия и их последствия. В особенности — ты, Дэвид. — Но я к нему даже не притронулся! — возмутился юноша, вскочив со своего места. — Даже если ты не трогал его в физическом плане, ты задел его психологически. Не обязательно объяснять мне, из-за чего случилась ваша ссора — это не имеет значения. Главное, что меня тревожит... вы не способны держать себя в руках. — Да, отец, ты прав, — усмирив свой пыл, произнес Дэвид. — Отправляйся к себе и подумай о случившемся. Когда Дэвид ушел, Ганнибал повернулся к Уиллу. Мальчик сидел, потупив взгляд, и боялся взглянуть в глаза отцу. Сам понимал, что очень виноват. — Ты ничего не хочешь мне рассказать, Уильям? — Я не помню, как ударил его… — Что он тебе сказал? — Он рассказал мне о Стефане и других мальчиках. Он назвал их жиголо, — наконец он посмотрел на Ганнибала и встретил его спокойный, ласковый взгляд. — Это тебя рассердило? — Ганнибал присел на корточки возле мальчика и взял его руки в свои. — Он сказал, что ты и из меня сделаешь жиголо. — Ты знаешь, что значит это слово? — Да! Любовник за деньги, причем любовник старых, некрасивых женщин! На этих словах Ганнибал рассмеялся и поцеловал Уилла в лоб, взъерошив уложенные для вечера кудри. — Почему такой умный мальчик так охотно верит всем глупостям, которые умеет наговорить Дэвид? Послушай меня, мой дорогой — в его словах была лишь доля правды, и заключается она в том, что мои старшие дети действительно состоят в отношениях с женщинами за деньги: они ходят с ними в театры и оперу, ужинают в дорогих, изысканных ресторанах, сопровождают их на светских мероприятиях и могут становиться их любовниками. Но при этом они вольны выбирать, последнее слово всегда за ними. Такие отношения ни к чему не обязывают ни одного, ни другого. Порой в них нет места даже любви. Это — просто игра, и если ты не хочешь играть, ты не играешь. — То есть все это необязательно? — Разумеется, нет. Я даю вам хорошее образование не для того, чтобы вы могли покорять женские сердца, а для того, чтобы вы могли выбрать дело своей жизни, стать успешными и независимыми. Голос Ганнибала был таким спокойным и нежным, что Уилла будто окутывало мягкое, теплое облако, от которого захотелось спать. Все дурные мысли испарялись из его головы, как влага с земли в жаркий день. Сухие, пахнущие цветком апельсина, пальцы отца согревали место удара, и ноющая боль в руке постепенно стихла. — Ты больше не сердишься на меня? — едва слышно произнес Уилл. — Я не могу сердиться на тебя, — улыбнулся ему отец и привстал. — Я должен вернуться к гостям. Ложись спать, мой мальчик, уже очень поздно. В груди Уилла что-то забилось, застучало под ребрами так, что даже до боли. Слова, будто приступ тошноты, подступили к горлу, но он выплюнул их лишь тогда, когда Ганнибал вышел из комнаты. — Я люблю тебя, папа…

***

— Ну, что скажешь? — Дэвид стоял в холле возле зеркала, в сотый раз перевязывая узел на своем галстуке. — Ты имеешь в виду, доволен ли я своей работой над твоим лицом? О да, я доволен, — лениво протянул Уилл. — Не припомню, чтобы хоть с одним из братьев у меня были такие «теплые» отношения, как с тобой, — язвительно улыбнулся юноша и кинул галстук на тумбу перед зеркалом. — Чего ты ожидал, когда рассказывал мне вчера весь этот бред? — Того, что ты описаешься от страха… — Просто признай, что ты завидуешь. — Чему, интересно узнать? — Дэвид подошел к Уиллу вплотную, прижимая к стене. Мальчик с любопытством рассматривал синяк на лице юноши; он был невероятно красив сам по себе. Еще большего шарма этой отметине придавал тот факт, что он был делом рук самого Уилла. Хотелось дотронуться до него и узнать, будет ли это прикосновение более болезненным, чем сам удар. — Тому, что он всегда будет выбирать меня. — Я уже вышел из того возраста, когда бывает необходимостью бороться за папочкину любовь, братец. Мне всего-навсего интересно, как долго ты будешь верить в его сказки.

***

Слова старшего брата не возымели должного эффекта. Уверенность Уилла в том, что Ганнибал был тем единственным человеком, который скажет ему правду, ничего от него не утаит и никогда его не обманет, была непоколебима. Когда Дэвид заметил, что Уилл перестал реагировать на его колкости, он предпочел вообще не говорить с ним. Они могли обменяться парой фраз за столом или вступить в диалог по велению учителя французского, но не более. В жизни Дэвида были и другие люди, вне дома Лектера. Он встречался со своими приятелями, с которыми успел завести знакомство еще в пансионе, ему удалось найти друзей в интернете, позволявшемся в свободное от уроков время. Иногда Уилл слышал, как он шутит и шепчется с какой-то девушкой по телефону, прижимая трубку к уху так сильно, что после этого его щека еще долго оставалась красной. В жизни же Уилла был только Ганнибал и собака. И ему, как ни странно, этого вполне хватало.

***

Зимой Дэвиду исполнилось шестнадцать, а осенью он уехал учиться во Францию. Ганнибал и Уилл провожали его на самолет. Кроме них в аэропорт приехала заплаканная, раскрасневшаяся девушка, и Уилл понял, что именно с ней часами говорил его брат. Она была такая же рыжеволосая, как Дэвид, высокая и плоская. Сквозь непрекращающиеся потоки слез она повторяла, что в следующем году будет поступать в тот же университет, в который отправлялся юноша. Дэвид целовал кончик ее носа и пухлые губы, поправлял растрепавшиеся волосы, заправляя их за уши. Уилл не мог поверить своим глазам, насколько отличен был образ его брата сейчас от того, каким он представлялся ему все это время. На мгновение он даже позавидовал этой девушке, тому, с каким трепетом он к ней относится. Пока самолет прорезал небеса металлическими крыльями, Лектер и Уилл ехали домой на машине. Сегодня Ганнибал впервые позволил Уиллу сесть на переднее сиденье; мальчик был вне себя от радости. Несмотря на то, что летом ему уже исполнилось четырнадцать, впереди все равно всегда сидел старший ребенок. — Как ты думаешь, эта девушка действительно поедет к нему в следующем году? — спросил Уилл, когда его частое от испытанного приступа счастья сердцебиение успокоилось. — Надеюсь, нет, — задумчиво ответил Ганнибал. — Во всяком случае, она не найдет там того Дэвида, которого провожала сегодня на самолет. — Почему? — Сейчас Дэвид получил то, чего никогда не имел в полной мере: свободу, — он выдержал паузу, а затем добавил с улыбкой. — Она сведет его с ума. — Неужели его чувства фальшивы? — Разумеется, нет. Он влюблен, был влюблен все это время. Но такое нежное чувство исчезает так же быстро, как выветривается запах срезанных цветов. Оно способно освежить человека, как легкий бриз в жаркий день, лишь на мгновение, не более. — И всякий раз мы пускаемся на поиски нового ветра… — расстроено произнес Уилл, наблюдая в окно закат солнца. — Да. Мы можем влюбляться сколько угодно, но никогда не испытаем чувства насыщения. — Значит, влюбленность — это легкий бриз. А любовь? — Любовь — это цунами. Если волна накроет тебя, ты уже никогда не вынырнешь обратно. Погибнуть в ней и есть наивысшее наслаждение, насыщение, предназначение, — Ганнибал взглянул на Уилла и, встретив его растерянный взгляд, добавил: — Я бы очень хотел, чтобы ты был счастлив, Уилл. Поэтому не бойся искать, поддаваться своим чувствам, радоваться мгновениям здесь и сейчас. Ты же знаешь, я всегда пойму тебя и поддержу. — Я знаю, отец. Оставшись в доме единственным ребенком, Уилл осознал свое превосходство надо всеми, кто переступал порог особняка до него. В его движениях и мыслях появилась небывалая легкость и ясность; больше никто и ничто не могло ему помешать чувствовать себя любимым, уникальным, избранным. «Я был рожден для него, а он ждал меня» — эти слова стали для мальчика молитвой, которую он шептал каждый день, просыпаясь утром и отходя ко сну. Ганнибал тоже чувствовал, что стал другим. Все его свободное время было посвящено только Уиллу. Принимая своих пациентов, он ловил себя на мысли, что сейчас скучает по сыну сильнее, чем когда бы то ни было. Он злился на себя за то, что становился слишком мягким и сентиментальным в обществе Уилла, боясь, что этим избалует мальчика. Всякий раз, заканчивая работу, он говорил себе — «будь строже сегодня», но при виде сияющей улыбки и глаз цвета океана расслаблялся, забывая обо всех правилах.

***

Время летело стрелой; чем старше становился Уилл, тем больше он ощущал в себе острую тягу к близости с отцом. Ему хотелось обнять его, когда они гуляли в парке, поцеловать его в щеку, уходя спать. Он хотел держать его за руку, как в детстве, но только сейчас это прикосновение не стало бы выражением детской нежности. То, что он испытывал, не было похоже на то чувство, которое вызывало в нем искренний смех и веселье, когда Ганнибал подхватывал его на руки и кружил в парке, а Уинстон пытался схватить мальчика за ноги. Это не было похоже на то чувство, которое он испытывал, устраиваясь на диван рядом с отцом, чтобы, уткнувшись в его плечо, послушать стихи Данте. Все было так просто — любовь сына к отцу, пока в какой-то момент Уилл не заметил, что перестает видеть в Лектере отца, а начинает — мужчину. Он отгонял от себя эти мысли, списывая все на недостаток общения со сверстниками, но всякий раз в его памяти всплывали слова самого Ганнибала: «Не бойся искать, поддаваться своим чувствам, радоваться мгновениям здесь и сейчас». И он решил поддаться.

***

— Отец, ты еще не спишь? — Уилл возник на пороге спальни Лектера точно в тот момент, когда яркая вспышка молнии озарила пространство комнаты. Ганнибал сидел в своей постели, делая записи в блокноте. — Уилл, что-то случилось? — Не могу заснуть из-за грозы. Ты позволишь мне лечь с тобой? — Ты уже достаточно взрослый, — улыбнулся Лектер. — Пожалуйста, — Уилл вошел в комнату, а вместе с ним и Уинстон. — Собака будет спать на полу, обещаю. — Хорошо, но только сегодня. Уинстон, надеюсь на твою сознательность, — Лектер указал собаке на ковер. Пес послушно устроился на указанном месте, тогда как Уилл уже проворно взобрался на кровать и утонул в мягкой подушке. — Доброй ночи, мой мальчик, — Ганнибал погладил его по голове и, отложив блокнот, выключил свет. Темнота то и дело прерывалась неоновыми вспышками за окном. Уилл знал, что пришел сюда не из-за этого — его никогда не пугали раскаты грома, его вообще ничто не пугало. Он лежал под одеялом и чувствовал, как его щеки наливаются краской от мыслей, которые голодными чайками кружили в его голове. Он хотел поцеловать Лектера, хотел больше всего на свете. Ему казалось, если он не сделает это сегодня ночью, то завтра уже не проснется. Он прислушивался к дыханию Ганнибала рядом, пытаясь понять, заснул ли он. Прошло не больше получаса, но ему казалось, что он лежит так, не сомкнув глаз, уже несколько часов. — Уилл, почему ты не спишь? — послышался голос отца. Уилл взглянул на него и увидел, что глаза Лектера были закрыты. Он все так же лежал на спине, сложив руки на груди, словно мертвец. — Разные мысли, — прошептал Уилл, боясь выдать свое участившееся от близости к мужчине дыхание. — Хочешь, мы спустимся вниз и заварим ромашковый чай? — Боюсь, это мне не поможет. — А что поможет? — все так же не меняя своего положения, спросил Лектер. Его глаза широко распахнулись лишь тогда, когда он почувствовал на своих губах влажные, искусанные в кровь губы Уилла. Он мягко оттолкнул от себя мальчика и сел на кровати, — Уилл, что ты делаешь? — Прости. Это было сильнее меня... — Что с тобой происходит? — Ничего. — Уилл, то, что ты сделал, должно иметь объяснение. Ты можешь мне довериться, рассказать. Если... если тебе понравился какой-то мальчик, я не стану злиться, — Ганнибал был сконфужен; он встал с постели и, включив ночник, принялся ходить по комнате. Уилл упорно молчал, уставившись в одну точку. Он сердился — сердился не на себя, а на Ганнибала; тот совсем не понял его действий. — Уилл, прошу, ответь мне. — Мне не нравятся девочки, — выдохнул Уилл и взглянул на отца. — И мальчики мне тоже не нравятся... мне нравишься только ты. — Но, Уилл... я — твой отец! — замерев на месте, воскликнул Ганнибал. — Только на бумаге. — Милый, тебе шестнадцать, ты просто запутался в своих чувствах. Мы очень привязаны друг к другу, но это — не любовь. Не та любовь, о какой ты мог подумать, во всяком случае. — Не говори так. Я знаю, чего я хочу. — Если ты знаешь, то должен понимать, что это попросту невозможно. Это претит всем общепринятым нормам, я даже обсуждать это не хочу! — Но ты любишь меня, ты сам говорил мне! Почему ты позволил мне почувствовать себя особенным, особенным для тебя?! — Потому что так и есть, Уилл. В тебе есть что-то, что заставляет тобой интересоваться, что-то, что делает тебя совершенством, которому я не могу отказать. И я люблю тебя; люблю как сына, которым бесконечно горжусь. — Значит, ты отвергаешь меня… Тогда я буду искать того, кто будет умолять меня о любви! Я уеду... уеду, как Дэвид ,и стану тем, кого ты видел во мне с самого начала! — Прекрати! — выкрикнул Лектер. Наверное, это был первый раз, когда Уилл слышал, чтобы отец кричал. — Усмири свой пыл, не стоит бросать слов на ветер. — Я говорю серьезно. Мне будет невыносимо оставаться здесь, с тобой, после всего, что случилось.

***

Решение Уилла невозможно было опровергнуть. Ганнибал и сам понимал, что сейчас юноша действительно должен оказаться как можно дальше от объекта своей молодой страсти — от него самого, от собственного отца. — Не стоит меня провожать, — противился Уилл, когда Ганнибал складывал чемоданы в багажник своего автомобиля, — я могу взять такси. — Это не обсуждается. Когда ты прилетишь, тебя встретит профессор Паскаль. Он будет присматривать за тобой, пока тебе нет восемнадцати. Придется потерпеть его общество. Постарайся не быть грубым — он мой старый, добрый друг. — Я не собираюсь позорить тебя. — Я знаю, малыш. Просто мне не по себе от мыслей о разлуке с тобой. — В этом нет моей вины. Я только пытаюсь, — он замялся. Ему хотелось расплакаться и кинуться в объятья Ганнибала, но он только тихо всхлипнул и продолжил, — пытаюсь что-то изменить. Сломать себя. — Мой мальчик, я уверен, что ты, оказавшись оторванным от этого места, поймешь, как сильно ошибался. — Не проверишь — не узнаешь, — через силу улыбнулся Уилл и сел в машину.