Маленький жиголо

«Я хочу, чтобы ты приехал»,— проносится эхом в голове. Это требовательное «я хочу» — что-то неизменно, неоспоримо приоритетное. Желания Уилла для Ганнибала всегда были превыше его собственных. Лишь одного он не мог ему дать — себя. Табу и запреты, которыми он окутал свой образ, не сумели искоренить крамольные, порочные мечтания юнца; они лишь подлили масла в огонь, и неуемное, бескомпромиссное, дикое желание обладать тем, что вдруг стало недоступным, всколыхнулось огромным костром. Запретный плод сладок; клише, конечно, но, как и многие клише, это — абсолютная правда. — Разве ты не празднуешь Рождество с Мейсоном? — Разве я праздную Рождество? — в голосе звучит раздражение; не услышав ожидаемого «конечно, я уже покупаю билет на ближайший рейс», Уилл разозлился, точно ребенок. — Когда мы были вместе — не праздновал. Но теперь ты изменился. Как знать, может, ему удалось приобщить тебя к маленьким радостям простых обывателей. — Думаешь, он так же прост и незамысловат, как его попытки тебе понравиться? — Сложно судить. Я с ним не живу, — он усмехнулся намеренно громко, — не сплю с ним. А эта близость порой говорит куда больше о человеке, чем самое тесное дружеское общение. — Хочешь проверить? Он признался мне, что фантазировал о своем отце. Думаю, он тебе не откажет. Никто бы не отказал… В трубке раздался знакомый, отдающий щекоткой где-то под ложечкой смех, — хриплый, но не резкий от этого, а какой-то обволакивающий и будто маслянистый; кажется, у него даже есть свой аромат: сладковатый, но не лишенный нотки терпкой горечи, точно мундштук у старой прокуренной деревянной трубки. Уилл улыбнулся и огладил живот, запустив руку под свитер. Внутри стало так тепло, и волнение впилось в мышцы сотней маленьких иголок; вот оно, исступленное предвкушение, предвещающее скорое осуществление задуманного. — Я не хочу даже представлять, что его тело может лежать в моем доме где-либо, кроме стола. В качестве закуски, разумеется, — фыркнул Ганнибал. — Он не сойдет за главное блюдо? — наигранно возмутился Уилл. От прежней злости не осталось и следа. — Не будь он знаком с тобой, может, и сошел бы. — Разве этот факт что-то меняет? — Не факт, а ты сам; ты изменил все. От Мейсона осталось лишь сердце, которым он так по-детски наивно любит тебя. Все остальное ты уничтожил. — Разве я так сильно отличаюсь от него? — Не строй из себя жертву, мой мальчик. Ты всегда получаешь все, чего пожелаешь. — Но не тебя. — Я принадлежу тебе, как и ты мне. Так было всегда, и так будет всегда, ты сам знаешь. — Играешь в заботливого папочку? Вижу, тебе нравится дразнить меня… Жаль, что я не имею над тобой такой власти. — Ты так в этом уверен? — Я ни в чем не могу быть уверен, когда дело касается тебя, папа. — Это правильно. Даже я не уверен. — В себе? — В том, что я чувствую; в том, чего хочу от тебя… — В этом мне тебя уж точно не понять. Полгода назад ты заставил меня кончить прямо посреди парка, а сейчас шлешь меня к черту! — Уилл! Твои манеры, — и снова этот смех. — Я не слал тебя к черту. Я хочу тебя увидеть. Мне лишь хотелось убедиться, что ты этого действительно желаешь. — Я хочу тебя. Чего еще мне желать? Я сойду с ума, если ты меня обманешь. — Не преувеличивай. Когда ты научился так драматизировать? В детстве ты был куда более стоек к расставаниям. — Ты не можешь этого знать. Ты отправил меня на край света, отстранил от себя… Ты не представляешь, что я тогда чувствовал. — Ты не представляешь, что чувствовал я.

***

Стоять в аэропорту и ждать его — совсем не то, что приезжать к нему. Прилетая в Балтимор, Уилл мог бежать со всех ног через терминал, чтобы быстрее взять такси; мог злиться на водителя и предлагать деньги, чтобы тот вдавил педаль газа в пол до предела; мог делать все, чтобы приблизить то мгновение, когда дверь распахнется, и между ними будет всего лишь шаг. Стоять в аэропорту и ждать его — совсем не то. Каждое прошедшее мгновение капает на нервы, мучая и без того напряженное тело. В руках у Уилла букет кроваво-красных роз: туго сжатые спирали бутонов выглядят почти черными. Он вдыхает их аромат, запускает кончики пальцев в сердцевину и трогает влажную живость еще не думающего умирать цветка; тот, как бы ни был стоек, все же обречен увянуть, и Уиллу кажется, что в этой тугой, мерно вышагивающей массе обычно так быстро бегущих друг за другом секунд цветок иссохнет на его ладони. Цифры и буквы на табло сменяют друг друга с характерным звуком; Грэм каждый раз вздрагивает и суетливо всматривается в строку статуса рейса, опасаясь новости о его переносе или отмене. Еще минута — и он должен умереть вместе с этими прекрасными цветами, вжатыми в его грудную клетку. Ему кажется, что шипы уже пробились сквозь черную матовую бумагу и наполнили пульсирующей ласковой болью его нежные пальцы, но все — обман: цветы живы, шипы спрятаны и терпеливо выжидают, когда их обнажат и окунут в воду, а собственный разум его нещадно дурит, — время все-таки идет в своем привычном ритме, и самолет нужного рейса уже на посадке. Толпа людей, точно густая пенная волна, выливается из-за стеклянных дверей. Неприглядные, однотипные, будто массовка вокруг главного героя; Уилл замечает его сразу, даже раньше, чем человеческое облако становится достаточно дисперсным, чтобы можно было рассмотреть лица составляющих его новоприбывших. Замечает он его не глазами, а каким-то особенным, будто только под одного него заточенным чувством. Внутри все сжимается в крошечный горячий комок, который в следующее же мгновение лопается и раздается по телу обжигающими потоками. Ганнибал идет к нему своей привычной размеренной походкой, — слишком медленно, по мнению Уилла. На его лице расцветает мягкая и теплая улыбка, в уголках глаз собираются тоненькие морщинки, седина поблескивает в идеальной укладке и в едва заметной щетине… Он стал старше, но от того, несомненно, только прекраснее. — Мой мальчик! — Доносится до слуха такая знакомая фраза, и время тотчас же перестает медлить, срывается с места и летит в пропасть одного единственного мгновения — мгновения, когда он рядом. Сердце стучит так, что нежные лепестки прижатых к груди роз дрожат, точно от ветра. — Папа! — Отзывается юноша и делает шаг на встречу. Теплая, благоухающая сандалом рука ложится на щеку, пальцы скользят за воротник водолазки. — Я так рад тебя видеть… Ты изменился. — Ты должен сказать «стал таким большим», — улыбается Уилл и отводит вперед руку, сжимающую букет. — Это для тебя. Он не лишает себя возможности вновь вдохнуть соблазнительный, ни на что не похожий аромат роз, отмечая, что эти цветы идеально подходят моменту: совершенные в своей изящной геометрической структуре, не требующие ни пафосной обертки, ни особого повода, они полноценны, самодостаточны и классически просты. — Красные розы, как и всегда… Ты себе не изменяешь. Они чудесны, спасибо. — Не изменяю и тебе. — Это спорный вопрос, — он щелкнул его по кончику носа, как бывало в детстве, и потрепал непослушные кудри. — Приятно видеть, что ты не стремишься избавиться от этого очаровательного беспорядка на макушке. Ты не рискуешь утратить свое детское озорство… Я помню твое лицо, каким оно было в тот миг, когда я впервые тебя увидел. Я сразу понял, что ты не уйдешь из этого дома милосердия ни с кем, кроме меня. — Ты собственник. Тебе просто хотелось заполучить в свою коллекцию уникальный экземпляр… Без меня она была бы лишена «изюминки», согласись. — Я не собирал никакой коллекции, Уилл. Но если тебе нравится думать об этом в таком ключе, можешь считать себя жемчужиной моей личной выставки. В конце концов, это не так уж далеко от правды: для меня ты всегда был исключителен, всегда особенно выделялся… Уилл смутился его словам. Как бы он ни пытался быть смелым и напористым, к каким бы колкостям и откровениям ни прибегал, Ганнибал всегда был острее на язык. Пожалуй, только он один во всем мире мог заставить Грэма почувствовать себя слабым и уязвимым. — Ты хочешь поехать в гостиницу? Или… — Нет, я бы хотел остановиться у тебя. У тебя, а не в вашем логове разврата. Они засмеялись, будто эта шутка не ранит ни одного, ни другого. В такси было душно; запахи смешивались в замкнутом пространстве, и Уилл, прикрыв глаза, мог ощутить, как в аромат букета ювелирно вмешивается сложный, многогранный запах самого Ганнибала, сидящего рядом. Пальцы его правой руки беспрестанно отбивали ритм по кожаной обивке сиденья салона в такт музыке, доносящейся из динамиков автомобиля. Уилл следил за этим движением, всматривался в оливковую кожу запястья, мечтая прильнуть к ней губами. Улицы за окном почти не было видно, стремительный полет снежинок перекрывал обзор… Ганнибал улыбнулся и вдруг попросил водителя остановиться. — Что-то забыл? — испуганно спросил Уилл. — Есть такое… Я почти уже забыл, когда мы с тобой прогуливались в последний раз. Выбравшись из такси, они оказались объятыми вихрем пушистых хлопьев, — те оседали на кудрях Уилла, ютились в скукожившихся от холода бутонах… — Цветы погибнут, прости, — Ганнибал ласково огладил замерзающие лепестки. — Не важно. Я куплю тебе новые. Городские виды походили на картины, отрисованные смазавшейся пастелью; была в них особая красота, плавно перетекающая из мгновения в вечность. Ее очень выгодно подчеркивал близящийся закат: вокруг зажглись фонари, и пятна теплого приглушенного матовыми плафонами света озарили улицы и дома. Уилл и Ганнибал медленно брели сквозь потоки людей, куда-то спешащих, суетливых, не имеющих свободной секунды, чтобы приостановиться и восхититься красотой момента. Добравшись до набережной Сены, они остановились, засмотревшись на собор, — в медленном кружении белого пепла неба он казался призрачным кораблем, выплывающим из-за горизонта. — Не помню, чтобы хоть раз видел в Париже такой снегопад, — Ганнибал облокотился об ограду моста, прикрыв собой розы. — Я рад, что приехал. — Неужто только из-за снега? — лукавая улыбка скользнула по губам юноши. Уилл придвинулся ближе к отцу; их плечи оказались плотно прижаты друг к другу. — Ты знаешь, что это не так. Снег — лишь приятная деталь, молчаливый свидетель моей радости. Вуаль, накинутая над нами, отрезвляющая, помогающая держать рассудок холодным. Вуаль, помогающая скрыть в своих складках то, что могло бы вырваться на свободу… — Скрыть? И что же ты скрываешь? — Свое необъяснимо сильное желание поцеловать тебя. — Ты все еще находишь его необъяснимым? Для меня оно так же естественно, как тот факт, что розы в твоих руках безвременно погибнут от холода. — Уилл, я боюсь спугнуть этот миг. Боюсь, что если я позволю себе все, о чем мечтаю, это все перестанет быть для меня важным. — Кто-то однажды сказал мне: «Не проверишь — не узнаешь». Не думаю, что еще один поцелуй изменит твое отношение ко мне. Ты допускал и большее. Его голос стал мягким и бархатистым. Стоило лишь отпустить себя, и этот мальчишка исполнил бы любую прихоть, любой приказ; он этого ждал, притаившись, точно зверь, готовый броситься на жертву из кустов. Ганнибал всматривался в его черты — и видел в них все того же ребенка, который когда-то с такой умилительной злобой требовал для себя нераздельного, полного внимания отца. Впрочем, нужно ли ему было требовать? Не стал ли он единственным еще в момент их первой встречи?.. — Ты всегда получаешь все, чего пожелаешь. — Я не желаю ничего, кроме тебя. Губы Уилла оказались холодными, сухими, на них ощущалась горечь от сигарет. Его замерзшие пальцы скользнули в рукав кашемирового пальто Ганнибала и наконец-то коснулись запястья, поймали его пульс, впитали в себя тепло его кожи. Хотелось притянуть его ближе, заключить в объятиях, распахнуть пальто, невзирая на испещренный снежинками морозный воздух, и позволить его рукам раз за разом причащаться к своему телу. Уилл хотел бы того же, хотел бы большего. Вдруг кто-то неловко толкнул Уилла в плечо. Донеслись слова извинений, но облик нарушителя их робкой близости уже скрылся в снежном вихре. — Он заслуживает быть съеденным не меньше, чем Мейсон, — улыбнулся Ганнибал, все еще позволяя Уиллу утыкаться носом в свою шею. Они вновь побрели вдоль набережной, подталкивая друг друга в бок, дурачась и дразнясь, словно дети. Уиллу казалось, что это всего лишь сон, его наивная рождественская мечта, представшая перед его взором лишь затем, чтобы бесследно исчезнуть через мгновение. Видимо, чертова крестная фея наконец добралась и до него; если он оставался самим собой, то Ганнибал явно был зачарован кем-то свыше, такой неожиданно, непривычно ласковый, внезапно оказавшийся ведомым. Память рисовала картинки из прошлого, когда маленький Уилл, еще не знавший желания, задыхался от смеха в сильных руках отца. Обжигающе холодный комок снега летел в лицо и осыпался колючими хлопьями за воротник, а следом в щеку летел горячий поцелуй. Отец изображал сожаление, всеми чертами изображал раскаяние, но глаза его выдавали удовольствие. Эти глаза, золотисто-карие, смотрящие так лукаво и тепло, завораживали Уилла всегда. Уже в Париже, неустанно топя свою тоску в алкоголе, Грэм до сухих склер всматривался в наполненные виски стаканы, пытаясь уловить в медовых бликах крепкого напитка их блеск, такой родной и привычный. А сейчас… Сейчас он вновь ловил на себе этот взгляд, ощущал, как он ласкает его кожу, будто оставляя на ней свой незримый отпечаток, — невидимый, но ощущаемый чем-то внутри знак принадлежности. Уилл не заметил, как с шумной улицы они свернули в узкий проулок, оказавшись в свете единственного старого фонаря. — Постой минуту, дай старику отдышаться, — Ганнибал навалился на шершавую каменную стену, прикрыв глаза. — Ох, дедушка, я вас так утомил, — Уилл рассмеялся и встал рядом; он запрокинул голову, рассчитывая поймать ртом пару снежинок. Не успел он опомниться, как вдруг оказался плотно прижат к стене. В нос ударил запах разгоряченного снежными играми тела: сандал и мускус. Уилл побоялся открыть глаза; лишь подался вперед резко и наивно, будто слепой щенок. Поцелуй был не таким, как тот, на мосту; в нем не было никакой нежности и робости. Ганнибал целовал требовательно, напористо. Букет упал к их ногам, чтобы освободить нетерпеливые руки, позволить им прильнуть к чужому теплу, огладить нежную кожу… Пальцы сжимали ребра до боли, будто норовили их проломить и окончательно отогреться в пучках обнажённых кровоточащих мышц. — Ты никогда не задавался вопросом, — вдруг сказал Лектер, щекоча дыханием щеки, — почему я один? — Почему? — запыхавшись, поинтересовался юноша. Его взгляд не мог сфокусироваться на облике напротив; перед глазами мерно плыли белесые пятна. — Ты ведь не думаешь, что так было всегда? Ты сам говорил, никто не может мне отказать. — Я не хочу слышать о твоих любовницах, папа. Руки скользили по животу, губы грели кожу на шее. Слова звучали так, будто их не произносили вслух, будто они — лишь плод воспаленного воображения юноши: — О моих любовниках, Уилл. Тот плавился от прикосновений, словно воск. Он позволил бы сделать с собой все, что угодно; его можно любить, его можно убить, — самому ему все равно. — И кто был последним? — Кто-то, кого больше нет. Все, кто позволил себе любить меня, пусть всего один раз, исчезли. — Пытаешься меня напугать? Ты сам меня выбрал, я твой с самого начала. Ты не можешь меня потерять. — В этом и проблема, мой мальчик. Ты подобрался слишком близко к зверю. — Я такой же зверь, как и ты. — Это еще нужно доказать, — хищная улыбка расплылась по тонким губам, обнажила клыки. Объятия разорвались, и зимний воздух больно ударил под дых.

***

В квартире Уилла все оставалось как прежде, будто и не было этой жизни с Мейсоном, — только он и его одиночество. Те же книги профессора Паскаля на полках, стопка пластинок возле проигрывателя, чемодан, брошенный под стол в первый же день… Пустые бутылки в баре, бокалы, оставшиеся без пары. Уилл прошелся по комнате, попутно собирая разбросанные вещи. — Когда я оказался здесь впервые, мне показалось, что я останусь здесь навсегда. Что это, — он окинул взглядом комнату, — своего рода мое вечное пристанище, келья для монаха, давшего обет молчания. Но Дэвид не дал мне и шанса отречься от мира. Врезался в мою жизнь, как мелкий осколок, который навсегда останется внутри. Я ненавидел тебя за то, чему ты научил своих детей; за то, так сильно я сам захотел стать таким же, как они. Стать продуктом с пометкой «сделано Ганнибалом Лектером». Тебе стоит гордиться мной — я отлично исполнял свою роль. Даже в этом я стал лучшим. — Я никогда не видел тебя в этой роли и отправил тебя сюда не для этого. Я лишь хотел оградить нас от того, что происходит сейчас. — Что ж, попытка успехом явно не увенчалась. — Мы все еще себя контролируем. — Ты, — он выдержал паузу, — ты нас контролируешь. Ганнибал улыбнулся той фирменной улыбкой, которую так хотелось смыть с его лица, смазать сильным ударом. В ней ощущалось довольствующееся собой совершенство, непоколебимая уверенность; в ней отчетливо читалось: «Ты прав, я здесь главный, и так будет всегда». — Я приму душ, если ты не против? — Нет, но, надеюсь, ты не собираешься облачиться в одну из своих шелковых пижам и устроиться спать? — У тебя на меня особые планы? — Ну, раз уж ты вздумал поиграть в образцового отца, то тебе стоит взглянуть на ту жизнь, которой живет твое чадо последние три года. Тебе не интересно? — Боюсь представить, что меня ждет. Я скоро.

***

Автомобиль остановился возле ресторана итальянской кухни; о дальнейшем сценарии вечера этот факт, однако, ничего не говорил. Вылезший из такси Уилл подхватил отца под руку и потянул его на противоположную сторону улицы. Пройдя пару кварталов, они оказались возле невзрачной темной двери, подсвеченной неоновым мерцанием розовой вывески. — Скажи, что это не то, о чем я подумал, — усмехнулся Ганнибал и попятился назад. — Хочешь сбежать? Что же ты… Давай, окунись в мой мир. Мир, в котором я жил без тебя. Он зажал кнопку звонка; спустя мгновение дверь поддалась. Яркий прожекторный свет ударил в глаза. Они миновали гардероб и темный коридор; наконец, двери, сдерживающие за собой звуки музыки, распахнулись перед ними. Ганнибал рассчитывал увидеть то, о чем был наслышан: низкосортный гей-клуб, кишащий молодыми неопытными красавцами и старыми извращенцами в латексном белье, с дешевым пивом и банальными закусками, парой модных коктейлей с соломинкой и зонтиком, со стендом с бесплатными презервативами… Такой человек, как Ганнибал Лектер, не пришел бы в подобное заведение, даже если бы очень этого захотел. Здесь, однако, все было иначе: приглушенный теплый свет окутывал зал так, что желающие показать себя купались в его уютном сиянии, другие же оставались в тени; играла музыка лучших времен, незабываемые хиты прошлого; танцпол утопал в клубах дыма, но это не раздражало, — напротив, манило окунуться в глубину этого зыбкого бархата, вдохнуть тяжелый воздух и опьянеть; персонал радовал элегантными, чуть откровенными образами, а главное — манерами, на которые Лектер обратил особое внимание. — Все не так уж плохо, — выдохнул Ганнибал, следуя за Уиллом; тот продвигался вглубь зала, приветствуя каждого второго гостя в клубе. — А ты думал, что я приведу нас в притон, — он игриво улыбнулся, повернувшись к отцу, — в бордель? — В какую бы красивую обертку ни был завернут бордель, он не перестает быть борделем. Уилл звонко рассмеялся и наконец опустился на кожаный диванчик в углу. Ганнибал устроился напротив. Официант не заставил себя долго ждать и, приняв заказ, быстро удалился. — Мы приехали сюда только ради ужина? — Лукаво спросил Лектер. — В этом заведении есть второй этаж, — улыбнулся Уилл. — После ужина я планирую туда подняться. — Ты уверен в том, что делаешь? — Разумеется. Поужинали быстро; ни один, ни второй не планировали дискутировать о вкусовых качествах блюд и алкоголя. Уиллу было любопытно, как себя поведет его отец там, где от привычной ему обстановки, ото всех принятых в высшем обществе правил и устоев не остается ничего. Ганнибалу было любопытно, до каких пор его сын будет думать, что его отец — сама невинность. — Я вижу, как тебе не терпится показать мне самое интересное. Прошу, не пытайся быть таким галантным. Если ты продолжишь прислушиваться к моему настроению, мы, вероятнее всего, поедем домой. — Как скажешь. Оставив деньги за ужин и чаевые на столике, мужчины направились к черной двери, ведущей на лестницу. Сверху доносились звуки песни: «Обмани меня», — чувственно тянул знакомый голос. Наверху атмосфера была уже иной; здесь все еще сохранялся легкий флер элегантности и вкуса, но в него щедрыми порциями вмешивались похоть и разврат. Освещение менялось с теплого, почти красного света на холодный синий. Этот синий особенно шел Уиллу, как отметил про себя Ганнибал, когда они протиснулись к бару и заказали по стакану виски. Этот синий делал его мальчика еще бледнее и аристократичнее, превращал в призрачное напоминание о том, что его юность и красота не вечна; о том, что ее стоит ловить сейчас, впиваться в нее руками, губами, зубами. Ганнибал улыбнулся своим мыслям и осмотрелся: возле бара мужчины предпочитали не только пить и высматривать партнера на ближайший вечер, но и начинать прелюдию. Парочка рядом с Грэмом жадно целовалась, двое возле Ганнибала уже втискивали мускулистые руки в туго натянутые джинсы. На танцполе творилось что-то по-своему притягательное. Да, Лектер по достоинству оценил музыку в этой цитадели разврата, оценил и то, как все эти привлекательные люди под нее двигались; в этом была своя красота, открытая, доступная, дикая, быть может, даже распущенная. Некоторые жались друг к другу, не скупясь на ласки и объятия, другие плыли сквозь мелодию в одиночестве, следя за реакцией окружающих сквозь полуприкрытые веки. Юноши жаждали любви и вовсе не стеснялись это желание показать. Уилл, навалившись на барную стойку, изучал присутствующих, ловил на себе заинтересованные похотливые взгляды, кивал знакомым лицам. — Я так посмотрю, ты здесь частый гость, — заметил Ганнибал. — Да, захожу иногда. — Мейсона тебе мало? — осуждающе поддразнил мужчина. — Мейсона мне много, — Уилл отхлебнул виски и поморщился, — слишком много. — Твоя верность ничего не стоит, — ответил Лектер и коснулся кольца на руке юноши; кольца, которое он не снимал, как и обещал Верджеру. — Я с ними не сплю, папа. Я лишь позволяю им сделать мне хорошо, — по его губам расползлась хищная улыбка. — Значит, мы здесь именно за этим? — Мы здесь для того, чтобы почувствовать себя свободными. Здесь ты можешь поцеловать меня, не заботясь о том, что могут подумать окружающие. — Думаешь, меня это заботит? — Ты все еще боишься наших чувств, потому что я твой сын. Формально сын. Но если бы ты увидел меня сейчас впервые, что бы ты себе позволил? — Уилл посмотрел на него с вызовом, встав еще ближе к нему. — Я бы не посмотрел на тебя. Для меня самое ценное, что есть в тебе — ты сам. Не твое тело, не твоя внешность — ты. Тогда я увидел тебя, а здесь я не вижу ничего, кроме желания. Он перевел взгляд на танцующего совсем рядом юношу. Тот делал все, чтобы взгляд Ганнибал обратил на него внимание. На нем были только черные джинсы и ботинки; торс блестел от пота и размазанных по нему серебристых блесток. Он ласково улыбался мужчине, танцуя и покачивая бедрами. — А ты ему понравился, — выплюнул Уилл и разражено отвернулся к бармену, чтобы сделать очередной заказ. Ганнибал сделал шаг навстречу юноше. Когда Уилл вновь повернулся к танцполу, он замер, наблюдая, как его отец двигается в такт музыке, прижимая свободную от стакана с алкоголем ладонь к торсу незнакомого юноши. Лектер выглядел особенно привлекательно в своем черном костюме; максимально скрытый под матерчатой тканью, соблазнительно недоступный на фоне этого полуобнаженного парня. Его рука на чужом теле говорила больше, чем самые откровенные объятия. Он смотрел на юношу тепло и ласково; тот лишь прикрывал глаза и старался прижаться к нему поближе, хватаясь за ткань пиджака. Лектер что-то шептал ему, и на щеках юноши цвел румянец, а губы сохли, и он неустанно их облизывал. Еще мгновение — и эти губы встретились с идеально очерченными губами напротив, толкнулись в них резко и напористо, и не встретили протест. Лектер лишь сильнее прижал к себе разгоряченное тело, а после, запустив пальцы в растрепанные темные волосы незнакомца, с силой потянул за них и впился поцелуем в напряженную шею. Он надавил языком, ощущая соленую кожу и сильную пульсацию вен; хотелось прикусить, посмаковать, но он сдержался. Уилла разыгравшаяся перед ним сцена будто парализовала. Рука сжимала стакан так сильно, что он едва не трещал от напора. Ему бы сорваться с места, вклиниться между ними и прекратить эту муку, но он стоял, не шевелясь, и жадно смотрел. Тело возбуждалось, и мучительный диссонанс, яркий контраст этого чувства с раздирающей грудь яростью был воистину прекрасен. Ревность — вот то, чего он хотел для себя; то, что казалось ему наивысшим проявлением любви. Он смотрел, не отрываясь и не моргая, так долго, что картинка перед глазами начала расплываться, и он не сразу осознал, что Ганнибал и его новый знакомый уже исчезли из его поля зрения. Он знал, куда этот юнец тянет своего потенциального любовника; знал, но дал им время уйти. Попросив повторить виски, Уилл последовал за ними. Пройдя вглубь танцующей толпы, он вошел в темный коридор, ведущий в комнату, где гости клуба могли получить то, ради чего сюда пришли. Спертый воздух отдавал потом и спермой, сигаретами и испарениями алкоголя; отвратительное амбре, но сейчас, когда виски уже ударило в голову, этот запах хотелось слизывать с влажных стен. Язык разбухал, рот наполнялся густой слюной… Уилл всматривался в темноту помещения, пытаясь сфокусировать взгляд. Ему казалось, что звуки, заполняющие комнату, мешают ему, застилают его взор, липнут к лицу, — звуки чужих вздохов и стонов, шлепков и шепота. Он двинулся дальше, в слабое облако красного света. Люди бросали на него мимолетные взгляды, приглашающие, соблазняющие, — почти каждая парочка здесь была готова впустить его в свои объятия. Но он искал не их близости, он искал его. Губы Уилла едва дернулись в немом желании крикнуть «Папа!», позвать — и услышать: «Я здесь», — но делать этого не потребовалось. Ганнибал смотрел прямо на него сквозь скопление ластящихся друг к другу любовников. Его лицо, его поза были подозрительно расслабленными. Подходя ближе, Уилл напрягался все сильнее; злость росла с каждым новым шагом, и вместе с тем все явственней различалась самодовольная ухмылка Лектера. Уилл замер в метре от него, впившись взглядом в того самого юношу; тот теперь стоял на коленях перед его отцом и похотливо облизывал его член. Ганнибал стоял, облокотившись о металлический поручень, идущий вдоль стен комнаты. В его руке все еще был зажат стакан виски. — Нравится? — процедил Уилл, делая шаг в их сторону. — Неплохо, — выдохнул Лектер и отпил немного крепкого напитка. В свойственной себе манере, недолго думая, Уилл резким движением отдернул парня. Густая нить слюны потянулась от его рта; он растерянно уставился на Грэма. — Поднимайся. Встань к стене и раздвинь ноги! — Приказал Уилл. Уговаривать долго не пришлось: его яростного, страстного взгляда и уверенного тона хватило, чтобы по телу юноши пронеслась дрожь. Тот, судорожно расстегивая ремень на своих брюках, поспешил выполнить приказ. Звякнула пряжка на ремне Уилла. Он выставил язык и жадно облизал ладонь, после обхватив ею свой член. Он неотрывно смотрел на Ганнибала; прикрыл глаза лишь на миг, когда резко вошел в податливое тело незнакомца, имени которого не знал и знать не хотел. Лектер, оправив свой костюм, продолжил стоять на месте, потягивая виски, наблюдая, как его сын все жестче и грубее входит в дрожащее тело. Обхватив одной рукой талию юноши, а второй сжимая прохладную гладкость металлического поручня, оставляя на нем влажные следы, Уилл срывался на бешеный ритм, чтобы в одно мгновение замереть и остановиться глубоко внутри. Он делал это намеренно, заставляя незнакомца подаваться ему навстречу, просить продолжения, умолять не останавливаться. Ганнибал наблюдал. Его лицо оставалось спокойным, будто он сейчас наблюдал умиротворяюще плавное движение птиц по воде. Осушив свой стакан, он аккуратно отставил его на поручень, приметив, как он начал подрагивать. — Нравится? — Спросил он Грэма, приблизившись вплотную и легко коснувшись плеча. — Неплохо, — выдохнул Уилл. Лектер усмехнулся и направился к выходу.