Маленький жиголо

Это был далеко не первый раз, когда Уилл появлялся в «комнате удовольствий», но впервые он выходил из нее с чувством полной опустошенности и отвращения к себе. Ганнибал давно покинул клуб, но Грэм упрямо рванул на улицу, добежал до угла здания и осмотрелся; вдруг он еще здесь, стоит, прислонившись к стене, и ждет?.. В окрестностях Ганнибал, однако, не обнаружился, и юноше оставалось только с понурым видом вернуться в здание. Ехать домой резона он не видел; проснуться вместе и долго молчать, боясь коснуться тонкой корки воспоминаний прошлой ночи, пить кофе в тишине, не поднимая глаз, — все это было бы невыносимо. Случившееся выпало в сознании мутным, мерзким, густым осадком; Уилл решил, что единственно верным решением для него будет крепко напиться, чтобы хотя бы на время разбавить это отравляющее чувство стыда. Когда он вновь вошел в бар на первом этаже, ему показалось, что в тени за одним из столиков мелькнул знакомый облик. Он отмахнулся от этой мысли и поспешил заказать самые странные и крепкие коктейли, устроившись за барной стойкой. Первый выпитый напиток не избавил его от назойливого желания вспомнить, кого ему напомнил человек в тени. Почему же он показался таким знакомым?.. Уилл украдкой обернулся. Объект его внимания был одет в классический костюм, что не могло не позабавить Грэма; разве кто-то, кроме него самого, ходит в подобные заведения в таком виде? Мужчина явно нервничал: он постоянно ерзал на диване и постукивал каблуком о деревянный пол; поправляя волосы, бросал встревоженный взгляд на циферблат своих часов. Он был здесь впервые, он кого-то ждал. Уилл выпил еще один коктейль; алкоголь ударил в голову, щекочущая теплая дрожь прошла по всему телу, ноги словно провалились в теплый песок на жарком пляже. Он довольно улыбнулся и, теперь уже не таясь, уставился на незнакомца. В баре заиграла другая песня, и прожектора, ведомые мелодией, заплясали под потолком, разбросали янтарные лучи по стенам, украв на время тень у тех гостей, что устроились в самых темных уголках. Грэм прищурился и прошипел: — Вот дерьмо… Незнакомец испуганно оглядывал пятно света вокруг себя. Его рыжие волосы, подсвеченные теплым медвяным оттенком, со стороны выглядели как пламя, занявшееся прямо на голове; эта деталь привлекла к нему всеобщее внимание и, что немаловажно, несколько отрезвила Уилла. В этом человеке он внезапно для себя узнал Дэвида. Еще один коктейль — и Уилл сорвался с места. — Вот это встреча! — Завопил он и шумно рухнул в кресло напротив брата. Дэвид едва не подпрыгнул от испуга. Его растерянный взгляд заметался по залу в поисках свидетелей этой встречи, но напрасно — здесь всем было наплевать. — Мог бы хоть поздороваться, дорогой братец! — Воскликнул Уилл и отвесил Дэвиду звонкую оплеуху, заставив его обратить на себя внимание. — Уилл? Что… что ты здесь делаешь? — Почти шепотом спросил Дэвид. — Представь себе, хотел спросить то же самое у тебя! По-моему, обнаружить меня в подобном месте — вовсе не что-то из ряда вон, а вот тот факт, что здесь обнаружился ты, — он ткнул в него пальцем, — вызывает у меня массу вопросов. — У меня здесь встреча, — смущенно отозвался мужчина. — Правда? Занимательное обстоятельство. Твоя дама весьма оригинальна в выборе места для свидания, — рассмеялся Уилл и махнул бармену, чтобы следующие его заказы подавали за этот столик. — Уилл, прошу, веди себя потише… — Шутишь? Ты забыл, где мы находимся? Здесь я могу вести себя как хочу! — Ты всегда ведешь себя так, как хочешь, место не имеет значения, — насупился Дэвид. — По-моему, речь сейчас совсем не обо мне, — Уилл изобразил лицом задумчивость и навалился на стол так, чтобы быть ближе к брату, усердно вжимающемуся в мягкую кожаную спинку дивана. — Мы отошли от темы. Итак, представим, что ты на исповеди. Какого ж черта ты здесь забыл, сын мой? Дэвид вновь нервно дернулся и взглянул на часы. Уилл перехватил его руку и с силой прижал ее ладонью к столу. — Прекрати! Он не придет. Опоздать на пару минут — мило, да, но я уже успел напиться, а ты все еще один. Смотришь на свои часы, будто мысль о том, что ошибаются они — что-то более вероятное и допустимое, чем мысль о том, что ошибаешься ты. Рыжеволосый мужчина тяжело выдохнул. Его тело расслабилось, будто все это время ждало, когда кто-нибудь коснется дрожащих натянутых струн нервов и раскрутит колки, которые сам Дэвид неосознанно закрутил до предела. Его прикрытые от усталости глаза наконец направили взгляд на Уилла; испуг в нем сменился смирением. — Мы познакомились в сети, — начал он, но Уилл не дал ему закончить. — Серьезно? Это шутка? Тебе не кажется, что ты слишком хорош для подобных знакомств? — Хватит, или я не буду ничего рассказывать! — впервые за это время Дэвид повысил на него голос. — Ты забыл, что в наших кругах у меня определенная репутация? — Плевать я хотел на твою репутацию, да и на свою, впрочем, тоже. Если ты помнишь, я сейчас с Мейсоном, и, позволь заметить, ни одну женщину этот факт не смущает; скорее даже наоборот, — он самодовольно ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла. — Я не ты. Не могу я вот так же наплевательски относиться к своей жизни. — Извини, а что ты сейчас делаешь? Я тебе отвечу — пытаешься оправдать чьи-то ожидания, как идиот! — Заткнись уже! Мне и без того хреново! — Прыснул Дэвид. — Вот это словечки! — Развеселился Уилл, наслаждаясь тем, что ему удалось вывести брата на эмоции. Он взялся за только что поданный мартини и попросил официанта принести ещё порцию для брата. Совсем юный парнишка игриво улыбнулся ему и, подмигнув, удалился выполнять заказ. — Вот видишь? — Раздраженно бросил Дэвид, указывая на спину уходящего официанта. — Ты очаровываешь всех. Что бы ты ни сделал, все всегда будут от тебя в восторге. — Так было всегда, — Уилл победоносно вскинул руки и разместил их над головой, уцепившись пальцами за мягкое изголовье. — Мы с тобой это решили еще в детстве, я — лучший. — Мисс очарование, — усмехнулся мужчина. Грэм расхохотался. Дэвид, уставший от своего амплуа обиженного ребенка, последовал его примеру. — Ты знаешь, где он живет, этот твой несостоявшийся любовник? Сейчас же поедем к нему, и ты трахнешь его так, что он будет умолять тебя простить его за сегодняшнее недоразумение и трахнуть снова! Дэвид взорвался смехом: — Господи, что ты несешь? — Его глаза заблестели от слез. Нежно-розовые веки, окаймленные пушистыми светлыми ресницами, чуть припухли, не то от усталости, не то от мерно плывущего по воздуху дыма. Таким он был всегда: чувствительным и нежным, будто первый молочно-зеленый стебель, пробившийся из мерзлой земли. Уилл улыбнулся воспоминаниям, этим порозовевшим векам, которые часто видел в детстве, когда они подолгу ездили верхом, глотая еще морозный весенний воздух, но уже опаляя лица теплыми лучами молодого солнца. Дэвид был старше Уилла на три года, но Грэм всегда ощущал в нем какую-то необъяснимую робость и слабость; не отталкивающую, — скорее наоборот, вызывающую желание прижаться к нему и позволить себе быть таким же. Дэвид не позволял, он держался в стороне и старался уколоть младшего брата как можно больнее каждый раз, когда ему представлялась такая возможность. Но из-за чего? От своей перед ним слабости? — Какой благородный план, — Дэвид оборвал раздумья Уилла. Он уже успокоил свой приступ смеха и теперь размахивал бумажной салфеткой перед раскрасневшимся лицом. — Но я должен тебя огорчить: я не только его адреса, но и даже имени не знаю. На самом деле, я даже рад тому, что он не пришел. Это было так безрассудно и глупо… Что только на меня нашло?.. — Должна быть причина, дорогуша. Если бы я не знал тебя так хорошо, я бы не удивился, увидев тебя здесь. — Ты не так уж хорошо меня знаешь, Уильям. — Его голос вновь стал серьезным. Оба замолчали. Уилл теребил в пальцах скрученную салфетку; она крошилась белесыми обрывками, словно тлеющий пепел. Дэвид разглядывал свой свежий маникюр. Еще одна пара коктейлей с глухим стуком опустилась на стол; зазвенели крошечные льдинки в их разноцветном содержимом. — К черту это все! — Неожиданно воскликнул Дэвид. — Раз уж мы здесь, предлагаю напиться до беспамятства. — Это я и пытаюсь сделать, — на этих словах Уилл проглотил свою порцию мартини; оливка, оставленная на дне, полетела прямиком в брата. План был выполнен — и перевыполнен — с большим успехом. Потребовалось не так много времени, — но изрядное количество горячительных напитков, — чтобы братья начали кокетничать с гостями и персоналом. Дэвид от своей неопытности в общении с мужчинами ограничивался лишь улыбками, многозначительными фразами и обещаниями обязательно позвонить. Уильям же успел пару раз оказаться в чьих-то настойчивых душных объятиях, станцевать на столе с ковбоем и поцеловать на спор бармена. Старший брат прятал горящее от стыда лицо во влажные ладони, но вовсе не думал останавливать Грэма. Ему нравилось наблюдать его бесстыдство, его нарочитую откровенность. Было любопытно, как далеко он может зайти? Уилл заметил искрящиеся огоньки интереса в его взгляде. Он решился соблазнить Дэвида подняться на второй этаж, посулив ему невероятные удовольствия и наслаждения, но все закончилось, так и не успев начаться — Дэвида стошнило прямо на танцполе. Этот казус, однако, не заставил их поспешно ретироваться из клуба. Вернувшись на первый этаж, они выпили еще и принялись танцевать в компании двух пожилых джентльменов, которые вскоре сообщили, что здесь они празднуют свою годовщину. — Мы вместе уже двадцать лет. Обычно мы предпочитаем более традиционные места, но в этом году решили рискнуть, — седовласый мужчина объяснялся, будто смущаясь их легкомысленного выбора. Уилл расплылся в умилении: — Это так чудесно! Нам ужасно повезло встретить вас именно сегодня. Вот этот парнишка, — он больно схватил Дэвида за плечо и с силой прижал к себе, — вот он сегодня потерял свою любовь. Но вы — лучший пример того, что отчаиваться не стоит — любовь есть, стоит только поискать! — Ох, приятель, нам так жаль, — второй джентльмен с густой бородой склонился к Дэвиду и похлопал его по плечу. — А мы подумали, что вы пара. Вы так славно смотритесь вместе. — Мы — пара?.. — Дэвид был ужасно пьян, и потому позволил себе шумно рассмеяться прямо в лицо нового знакомого. — Да, милый, он сказал, что мы — пара. Дэвид, ты уже совсем ничего не понимаешь. Простите его, — он обратился к мужчинам, — он очень расстроен. — Ничего, ничего. Мы все понимаем — несчастная любовь. Но вы ведь не оставите его, верно? — О, ни в коем случае! Я его не оставлю, можете не сомневаться в этом, — Уилл крепче вцепился в брата. — Думаю, мне стоит отвезти его домой. Был рад знакомству, господа.

***

Когда они вышли на улицу, Уилл поспешил вытащить сигареты и закурил. Пара затяжек — и жгучий дым вытеснил обманчиво-прекрасную легкость, навеянную алкоголем. Ночь, показавшаяся такой длинной и счастливой, обернулась коротким мгновением; мгновением, которое он так старательно кутал в обрывки блестящей радости, но этот блеск был сродни сиянию засыхающей рыбьей чешуи, зловонной, ничего не стоящей. Дэвид, сидевший до этого на корточках и глотавший свежий воздух широко открытым ртом в попытках заглушить тошноту, поднялся и подошел к Уиллу. Он потянулся к его сигарете дрожащими пальцами, но тот не отдал; не выпуская ее из своих рук, он прижал фильтр к губам брата, дав затянуться. Тлеющий огонек отразился в серых глазах. Уилл почувствовал едва уловимое тепло, исходящее от губ Дэвида, — оно коснулось его замерзающих пальцев. Мужчина прикрыл глаза, позволяя удовольствию глубже проникнуть в слабовольное тело. — Спасибо, — выдохнул он вместе с кружевом дыма. Следующая затяжка — для Уилла, а потом сигарета вновь оказывается плотно сжатой в губах рыжеволосого мужчины. И так до тех пор, пока красный мерцающий огонек не подползет вплотную к фильтру. — Это первый раз, — усмехнулся Уилл, жмурясь от прилетевшего в глаза сухого дыма. — О чем это ты? — Дэвид поежился. Утренний воздух был особенно холодным, пробирался сквозь ткань пальто, окутывая тело. — Первый раз, когда мы курим одну сигарету на двоих. — Однажды, если ты помнишь, у нас была одна на двоих женщина, — мужчина улыбнулся воспоминанию, но все же помотал головой, осуждая их безрассудство. — Это совсем другое. Финальная затяжка — и сигарета полетела в сторону, ударившись о мостовую, сбросила последний сверкающий огонек и затухла. На горизонте пробудился рассвет. Густая мгла небосвода постепенно линяла, и казалось, что глаза просто привыкли к темноте настолько, что могли уже различить тонкие призрачные очертания облаков. Луна, еще мгновение назад блиставшая ослепительно белым светом, вдруг будто очнулась ото сна и поспешила скрыться за розоватой вуалью, мягко приглушающей столь броское сияние. Жемчужное марево поплыло по самому краю неба, — невесомое, едва уловимое движение света, точно короткий взмах крылышка замерзающего в первой стуже мотылька. В этом леденящем свечении все казалось таким спокойным и тихим, будто потонувшим в прозрачной глубине. Морозный воздух бодрил, с каждый вдохом возвращая все на свои места, словно бы очищая, выполаскивая мутные мысли. Медленно, очень медленно мир становился чище, светлее; утро умело стирало всю грязь, скидывая все прожитое в уже навсегда ушедшее вчера. — Не хочу портить момент, — послышался хрипловатый голос Дэвида, — но, может быть, мы поедем домой? У меня уже сил нет, — он испустил нервный смешок. — Да, конечно. Извини, я просто задумался. Послушай, ты не будешь возражать, если я поеду с тобой? Мне бы не хотелось возвращаться к себе. — Разумеется, я буду только рад. Тем более ты пообещал тем джентльменам в клубе, что не оставишь меня одного. — Он улыбнулся как-то то ли виновато, то ли стыдливо, словно это он попросил поехать с ним. Уилл наблюдал лицо водителя такси в зеркале заднего вида: ему казалось, что все их лица абсолютно одинаковы — феноменальные копии друг друга. Это лицо он видел вчера днем, когда торопился в аэропорт к отцу, оно же вновь мелькнуло в зеркале, когда он вез отца к себе домой. Лицо улыбалось, будто зная истинный пункт назначения, когда подвозило их к итальянскому ресторану. Сейчас лицо сонно глядело на дорогу, и Уилл был убежден, что оно его тоже узнало, и потому более не смотрело в ответ, уже вызнав о нем все, что только можно. Дэвид, сидящий рядом с ним в своем светлом пальто, смотрел в окно. Все белеющее небо отражалось в светлых глазах; рыжие волосы в мягком утреннем свете уже не казались медным вихристым нимбом, а походили скорее на мягкие золотистые складки тонкого шелка. Бледные ресницы, быстро порхающие от яркого света, замерли: мужчина прикрыл глаза. Его дыхание стало глубоким, мерным; сон овладевал его податливым телом. Уилл поправил край его пальто, укутывая спящего, словно их путь должен был длиться еще целую вечность. Дэвид вдруг стал для него совсем другим. Не тем старшим братом, который взял его под опеку, когда мир вокруг оказался слишком враждебным и диким, чужим и отталкивающим для юного мальчика; он больше не состоял из абсолютного счастья и уверенности в себе, не походил на человека, прожигающего свою жизнь в удовольствии и наслаждении. Сейчас он был настоящим, без напускной бравады, без желания казаться лучше, словно нежный, сочащийся ароматным соком плод наконец-то освободился от своей идеальной, привлекающей взоры ядовитой кожицы. Такси остановилось. Дэвид очнулся, точно по щелчку пальцев. — Я не сплю, — улыбнулся он, сонно посмотрев на брата. Они выбрались из машины. Уилл поплелся за братом, ухмыляясь своим воспоминаниям: как часто он тащился ровно так же за ним, пьяный и рыдающий от своей несчастной любви, хватался за его веснушчатую руку, прикусывая тонкую кожу на запястье от невыносимой потребности в хоть какой-нибудь близости. Откуда в нем было столько сил, чтобы не проболтаться, не выдать себя? Дэвид наивно верил, что слезы младшего связаны не более чем с тоской по дому и слишком назойливым вниманием поклонниц. Ах, если бы… Ключ не с первого раза попал в скважину; Уилл не мог позволить себе не отпустить пошлую шутку по такому поводу. Дэвид недовольно фыркнул и наконец отпер дверь. В его квартире царил идеальный порядок, — эту привычку он явно перенял от отца. Уилл знал эту квартиру не хуже собственной, чувствовал себя в ней расслабленно и уютно. Ему нравились светлые стены и украшавшие их картины, живые растения в глиняных горшках и декоративные бесполезные безделушки. Во всем этом ему виделось что-то, что он мог назвать домом — это дарило ни с чем не сравнимое чувство спокойствия. Войдя в спальную комнату, Дэвид поспешил задернуть шторы; они непроницаемым пологом заволокли окно, погрузив пространство в густой полумрак. Кровать, заправленная белым хлопковым бельем, была не застелена, на ней все еще угадывался след спавшего в ней хозяина дома. Смятая простыня и скомканное одеяло походили на комковатый снежный сугроб. — Я в душ, — воскликнул Уилл, на ходу сбрасывая одежду, и направился в ванную. — Ты со мной? Его предложение не было провокацией: их обучение, воспитание в доме отца включало в себя спортивные тренировки и верховую езду, которые, в свою очередь, предполагали последующие совместные водные процедуры в общих душевых. Сейчас, когда Уилл позвал Дэвида с собой, тот согласился, не задумываясь. Большая ванная комната, огороженная стеклянной перегородкой, скоро наполнилась влажными облаками пара. По воздуху поплыл сладковатый аромат вспененного в ладонях мыла. Дэвид стоял под хлещущими струями и всем собой походил на ожившую греческую статую; Уилл же уселся в углу и ловил ртом отскакивающие в его сторону теплые капли. — Как же хочется смыть с себя этот день, — выдохнул Дэвид. Его голос вдруг стал таким глубоким, что Уилл даже поднял на него свой усталый взгляд, таким чужим он ему показался. — Если бы ты знал, каким был мой день… Думаю, одним душем здесь не обойтись. Дэвид усмехнулся, продолжая стоять неподвижно с закрытыми глазами. — А ты мне так и не рассказал, — игриво протянул Уилл и поднялся. — О чем? — С чего это вдруг тебя понесло на сайт знакомств? — Я же сказал, не знаю, что на меня нашло. Быть может, банальное любопытство?.. — Неубедительно, — цокнул Уилл и приблизился к брату. В его руках уже извергалась густой пахучей пеной пушистая губка. — Я и не пытаюсь тебя убеждать. Уилл, к чему этот допрос? — Он открыл глаза и как-то очень серьезно посмотрел на младшего. — Банальное любопытство, — улыбнулся Уилл так мило, как только умел. Дэвид вновь закрыл глаза. Теплая вода медленно снимала напряжение с его словно бы окаменевшего тела. Уилл подошел еще ближе и принялся мягко водить губкой по широкой спине брата: частые походы в зал превратили некогда стройное мальчишеское тело в скопление мышц, формирующее соблазнительные рельефы. Грэм неосознанно отметил для себя, что эти расслабленные плечи, вечером облаченные в строгий костюм, до ужаса, до щенячьей тоски напоминают ему плечи отца. До слуха Уилла донеслись приглушенные вздохи наслаждения. Дэвид опустил голову на грудь, подставляясь под его движения; губка в руках младшего мягко скользила по влажной коже. — Восхитительно, — с улыбкой произнес мужчина. — Когда в последний раз ты принимал душ не один? — Я уж и не помню, — нервный смешок. — Вот и ответ на мой вопрос — ты одинок. Дэвид открыл рот, намереваясь возразить ему, в голове уже пронесся поток оправданий и отговорок, призванных как можно надежнее спрятать его от унизительного факта — он был одинок. Одиночество было чем-то сродни болезни, проказе, которой боятся окружающие: они улыбаются тебе в лицо, быть может, даже решаются пожать твою руку, но все у них внутри в этот момент содрогается в немом оцепенении. Уилл не дал ему ответить, решив немного пооткровенничать: — Я тоже, — Грэм замер, зацепился взглядом за пенные потоки, ускользающие в решетчатое отверстие в полу. Подняв взгляд, он обнаружил, что Дэвид уже повернулся к нему лицом и смотрит с такой щемящей жалостью в глазах, что от одного его вида захотелось расплакаться. — Не смотри на меня так, будто я умираю. Все в порядке. — Прости. Уилл тряхнул намокшими волосами; они облепили его лоб и щеки, свернувшись кудрявыми узорами. — Можно, я кое-что попробую? — Вдруг заговорил он вполголоса. — Как я могу ответить, если не знаю, что именно ты хочешь попробовать? — Робко поинтересовался Дэвид. — Просто скажи, что можно, — он шагнул ближе. Дэвид заметно напрягся, его белесые влажные ресницы затрепетали. Он хотел сорваться с места, разорвать зрительный контакт, но оцепенел под тяжелым, томным взглядом голубых глаз; его воля, его желание уйти разом надломились и разрушились, как песчаный замок на песке, подчистую смытый приливной волной. — Можно, — слетел шепот с распухших губ. Уилл подался навстречу, прижался к нему, всем собой ощутив тепло тела напротив. Сердце в широкой груди мужчины затрепетало, потребовало ласки, желая вырваться из тесной клетки ребер, броситься в горячие руки… Дэвид замер, боясь пошевелиться; он только ощущал, как цепкие пальцы брата впиваются в кожу, блуждают прямо под ней, оглаживая голые мышцы спины. Он почувствовал вес подбородка Уилла на ключице, смазанный поцелуй на плече, подобный клейму, которое уже не смыть и не оттереть. — Обними меня, не бойся, — раздалось у самого уха; дыхание обожгло нежную кожу, заставив вздрогнуть. Мужчина нерешительно обнял Грэма за талию, и вся скованность спала, точно тяжелый доспех, позволив полной грудью вдыхать запах разгоряченной кожи. Где-то на периферии сознания Дэвида ворочалась тревожная мысль: еще никогда близость не вызывала в нем столько стыда и страха, и последние никогда не капитулировали с такой легкостью перед острым, пронизывающим желанием. Он вжался в Уилла сильнее, дернул его на себя, пошатнувшись, едва не потеряв равновесие. Грэм шумно выдохнул ему в шею, а затем прикусил теплую, все еще чуть солоноватую кожу. Дэвид растерялся; грань между приемлемым и недопустимым для него размылась в непонятное пятно. Он продолжал упрямо вжиматься в брата, зажмуриваясь так сильно, что под сомкнутыми веками поплыли яркие пятна. Уилл чуть отстранился, взглянул в его зарумянившееся лицо и влепил в поджатые губы невинный поцелуй. Дэвид удивленно уставился на него. — Не то, чего ты ждал? — С улыбкой ответил Уилл на немое недоумение в глазах брата. — Я не знаю. Наверное, нет, — смутился мужчина. — А чего ждал? Нет, не так: что ты хотел получить от того незнакомца из сети? — Он прищурился, изогнув бровь. — Я не знаю, — выдохнул Дэвид уже совсем несмело, опуская взгляд. — «Я не знаю, я не знаю»! — Вдруг раздраженно воскликнул Уилл и пихнул брата в грудь, да так сильно, что тот поскользнулся на мокром полу душевой и врезался в стену. — Ты ничего не знаешь! Как тогда ты собираешься хоть что-нибудь получить? — Уилл, да что с тобой такое? Чего ты взъелся на меня? — Меня бесит, что все вы боитесь своих желаний! Как будто есть что-то важнее в жизни, чем эти мгновения абсолютного счастья от осознания того, что ты делаешь все, что так будоражит твой разум. Скажи, Дэвид, все эти женщины… они сделали тебя счастливым? — Я так не думаю, — он замолчал, а потом боязливо, словно прощупывая зыбкую, рыхлую почву под ногами, продолжил. — По правде говоря, мне кажется, что я был счастлив лишь раз в жизни, — он поднял на Уилла растерянный взгляд. — И когда же это было? — Сейчас. Но я нахожу это неправильным, недопустимым. Уиллу потребовалось сделать лишь один широкий шаг, чтобы сократить образовавшуюся между ними леденящую пропасть до миллиметра, да и того вскоре не стало; осталась лишь горячая, дрожащая теснота. Грэм впился в Дэвида, как хищный зверь, царапающий свою жертву, а затем поспешно зализывающий кровоточащие раны. Поцелуи выходили нервными, смазанными, похожими на схватку. Дэвид пытался оттолкнуть брата от себя, но ему не хватало сил; он вымотался, и подсознательно, кажется, вовсе не хотел выраваться из хватки Грэма. Уилл напирал — маленькая скулящая гиена, по счастливой случайности нашедшая умирающего льва. Вдруг неожиданно для Уилла Дэвид схватил его за волосы, пропустив мокрые кудри меж пальцев и сильно за них потянув. Грэм зашипел от нестерпимой боли, но тут же в его оскал вжались губы, в рот толкнулся язык. Уилл лишь одобряюще простонал, и Дэвид мог поклясться, что почувствовал самодовольную улыбку брата, которая, точно раскаленный докрасна клинок, вонзилась в этот поцелуй и обожгла обоим кожу. Мужчина с каждой секундой все острее ощущал, как все внутри него сгорает: плоть капает горячими липкими каплями, точно растворяющийся в языках пламени газовый шарфик; кровь сворачивается и липнет тяжелыми сгустками к изнанке живота. В то же время он всем своим телом, каждым сантиметром кожи чувствовал, что Уилл жаждет его. Эта жажда казалась ему знамением грядущего разочарования; он ведь его, Дэвида, не полюбит, только растворит в себе и попросту забудет. Дэвид резко оборвал поцелуй, зажав рот Уилла ладонью. — Остановись, Уилл. Пока мы еще можем... Глаза, смотрящие в упор, прищурились; по этому прищуру было ясно, что под сильной рукой расцвела улыбка. Дэвид разжал пальцы. Он отпустил гиену, прижатую к земле сильной львиной лапой, и та теперь была вольна либо сбежать, поджав хвост, либо растерзать его со всей жестокостью. — Можем ли мы остановиться?.. — Он усмехнулся. В то же мгновение его ладонь легла на давно вставший член брата. — Мне думается, что останавливаться нам не стоит. Не сейчас. Дэвид вжался в стену, царапнул ее ногтями. Все чувства разом обострились: он слышал, как Уилл стонет в унисон его собственным сдавленным, изо всех сил сдерживаемым стонам; он видел сквозь стыдливо опущенные веки, как расширились зрачки в голубых глазах, поглотив все светлое и чистое, что было вокруг них; он ощущал, как движения рук брата навсегда меняют саму структуру его существа, — меняют под себя, перекраивают по своему лекалу, потрошат его, избавляя ото всего, что раньше казалось важным. — Скажи, что тебе это нравится, — выпалил Уилл. Это не звучало как требование; скорее как мольба. Дэвид поджал губы, зажмурился сильнее. — Скажи, пожалуйста. Мне это нужно, — шепнул он в самые губы, сразу после толкнувшись в них кончиком языка. Движение его руки значительно ускорилось. Дэвид сдался. Он схватил Уилла за плечи, дернул на себя. — Мне нравится, Уильям, мне нравится… Вот черт. Уилл отстранил руку, позволив струям воды больно ударить по головке, чтобы мигом опуститься на колени и вобрать член в свой горячий, наполненный влагой рот. Мужчина над ним замер; мгновение спустя раздался стон, именно такой, какой Уилл хотел услышать: рвущийся из груди, будто давно в ней зародившийся и воплотившийся в звук только тогда, когда Уилл воззвал к нему. Дэвид кончил почти мгновенно; стоило только губам сомкнуться вокруг дрожащего ствола, стоило только языку властно надавить… Грэм продолжал стоять на коленях, наслаждаясь тем, как сильное тело безвольно сползает по гладкой мокрой стене к его ногам. — Быстро ты, — усмехнулся он, сплевывая остатки спермы. — Черт, заткнись, пожалуйста, — прошипел Дэвид, пряча пылающее жаром лицо. — Это ты таким странным образом хотел «спасибо» сказать? — Уилл ударил его в коленку. — Прости, — Дэвид посмотрел на него сквозь пальцы, — спасибо. — Не думай, что секс с мужчиной ограничивается только этим, — Уилл поднялся на ноги. — Тебе предстоит многому научиться. Ты ужасно отстал, братец.

***

Сложно поймать то мгновение, когда розовый бутон начинает погибать. Внешне он может долгое время казаться свежим и живым: его нежные, наполненные влагой лепестки выглядят так, будто время не властно над их красотой. Но стоит вдохнуть тяжелый, опьяняюще медвяный аромат, — аромат, некогда бывший легким, летучим, едва уловимым, — как иллюзия незыблемости распадается, рассыпается, словно сорвавшиеся с лопнувшей лески жемчужины. Запах раньше прочего оповещает о страшном — о скорой смерти. Он впускает в себя сладковатую, тошнотворную гниль; она теплится там, в самом сердце цветка, в глубине туго скрученных лепестков. Едва уловимое зловоние пронизывает ось беспомощного растения; если вдохнуть глубже, можно даже уловить тонкий дух иссыхающего стебля, чуть теплый и травянистый. И вот теперь, смотря на бутон, ты уже не веришь в его красоту. Он уродлив внутри. В самом своем сердце он уже давно мертв.