Маленький жиголо

Дэвид не разрешал Уиллу курить в своей квартире, ссылаясь на въедающийся в стены и мебель запах. У себя Грэм дымил как паровоз, — квартира Мейсона пропиталась сигаретным смрадом насквозь, каждый гостиничный номер, несмотря на запрет, подвергался окуриванию, — но дом брата оставался неприкосновенным. Уилл вытащил из высокого старинного комода свитер и шелковые пижамные штаны, — все-таки Дэвид был живой репликой к Ганнибалу Лектеру, и предпочтения последнего тоже подвергались тщательному копированию. Облачившись в одежду брата, Грэм вышел на крошечный балкончик и закурил. Разгоряченное тело охватил морозный воздух, пепел, сбитый с кончика сигареты в медное блюдце, так в него и не упал — унесся прочь, подхваченный порывами ветра. Уилл затягивался нервно, затягивал дым так глубоко, как только мог, вплоть до неприятного жжения в горле. На губах все еще угадывался чужой вкус; он старался как можно скорее стереть его, заглушить горьковатым привкусом табака. Когда он вернулся в комнату, Дэвид уже лежал в своей постели, — Уилл заметил отражение его обнаженной спины в зеркале, стоящем в гостиной. В былые времена он бы без колебаний улегся вместе с братом и спокойно заснул, но сейчас это показалось ему излишним, и потому он предпочел устроиться на диване. Беспрестанно ворочаясь, Уилл пытался принять наиболее удобную позу; он то накрывался пледом, то отбрасывал его в сторону, но все попытки были тщетны — сон не желал приходить. На часах стрелки сошлись на цифре пять, — не подходящее ни для чего время: слишком поздно, чтобы ложиться спать, и слишком рано, чтобы начинать новый день. Уилл нервно соскочил с дивана и решительно приблизился к книжному шкафу. Он бегло изучил содержимое полок… Вот беда, все книги в доме Дэвида он уже прочел. Пройдясь по комнате, он обнаружил стопку журналов и вскользь их просмотрел, изучил вчерашнюю газету, как вдруг его взгляд наткнулся на небольшую книжку, лежащую на кресле. «Хм, это что-то новенькое», — подумал про себя Уилл и поспешил взять ее в руки. Обложка была изрядно потрепана и лишена каких-либо надписей; лишь тонкая золоченая нить тиснения прорезала ее вдоль. Грэм с опаской открыл книгу, будто боясь, что надписи на ее страницах исчезнут, стоит только дневному свету их коснуться. Он ожидал увидеть печатный текст или старинную гравюру эротического содержания, — по его разумению, только это могло бы объяснить «немую» обложку, — но его взор встретился с желтоватыми страницами, испещренными рукописным повествованием. Уилл поспешно захлопнул книгу, но не выпустил ее из рук. Он понял, что из-за оплошности брата в его цепкие руки попало не что иное, как личный дневник Дэвида. Ему следовало положить книжицу на место и забыть о ее существовании, но в кончиках пальцев уже назойливо защекотало, а разум заметался, предвкушая скорое вторжение в тайны личной жизни брата. Уилл вновь ощутил себя ребенком, играющим в прятки в библиотеке отца. Он трепетно огладил корешок дневника, скользнул по плотно прижатым друг к другу страницам и бережно поддел обложку кончиком ногтя, открывая рукопись Дэвида.т Пролистнув пару страниц, Уилл отметил, что вести дневник тот начал давно — одна из замеченных им дат приходилась на времена, когда они с братом еще жили в доме Лектера. Уилл вернулся к началу и решился прочесть первую заметку. «17.12. Вчера отец привез из приюта новенького. Его зовут Уилл и ему двенадцать. Он ужасно заносчивый для своих лет и ведет себя так, будто весь мир должен крутиться вокруг него одного. Он чудаковат и неприветлив. Стефан пытался завести с ним разговор — был весьма дружелюбен, что ему вовсе не свойственно, — но тот упрямо молчал. Ему безразлично наше внимание; все, чего он добивается — расположение отца». Уилл усмехнулся. Все-таки забавно узнать, что подумал о тебе твой любимый братец, когда впервые тебя увидел. «22.12. Я в бешенстве! Отец даже не пытается скрыть свое к нему предпочтение. В этом году он отказался от традиции ставить рождественскую елку; все потому, что Уиллу это не по душе. А как же мы? Наше мнение, видимо, никого больше не интересует. По-моему, он все выдумывает. Золотой мальчик Уильям изображает из себя ужасного оригинала, мнит себя гением, а как по мне, так он не более чем врунишка и воображала. Нет в нем ничего особенного…». — Ну и ну, Дэвид, — Уилл едва сдержал смех. Устроившись в кресле, он углубился в чтение. Далее друг за другом шли однотипные записи подростка, который ни за что не хотел принимать новоиспеченного брата. Его мнение о Уилле основывалось лишь на бесконечно сильном отравляющем чувстве ревности. Образ маленького Грэма был соткан из черт, ему — Дэвиду — не свойственных: он смелый и наглый, требовательный и самовольный, он знает, чего хочет, и умеет это получать. Уилл пролистал записи за несколько месяцев, пока взгляд не зацепился за страницу, блеснувшую крошечной сияющей наклейкой в форме сердечка. «20.11. Он ударил меня. Вчера, прямо во время званого ужина, который отец устроил в нашу честь. Я не верил, что он решится. Мне не было страшно, но когда его глаза наполнились яростью, я осознал, что он способен переступить эту черту. Я и не думал сопротивляться, когда он повалил меня на пол, навис надо мной. Я хотел, даже жаждал этого удара. Боль пришла уже после, когда отец устроил нам допрос, но в момент, когда костяшки его еще детской руки врезались в мое лицо, я ощутил лишь жаркое жжение. Мне показалось, что это вовсе не от удара, а от его испепеляющего взгляда. Все вокруг потемнело; я почувствовал, как мое сердце тяжелеет в груди, мешает мне дышать, но его взгляд держал меня. Сегодня он смотрел на меня так, будто между нами давно идет долгая война, а его вчерашняя выходка способна приблизить его победу. Глупый мальчишка — он ведь давно уже победил». «7.12. Он стал еще ближе к отцу. То, что я наговорил ему в тот вечер, ничего не изменило. Он верит только ему. Идиот!.. Он вдруг стал таким взрослым, таким красивым… Я хочу быть ему другом, но я все испортил. Теперь он отдалился от меня окончательно. Не знаю, что мне делать. Внутри поселилось какое-то новое чувство; не хочу его признавать, пытаюсь об этом не думать, но все тщетно. В груди точно прорубили небольшое оконце, в которое беспрестанно сквозит ледяной ветер, морозит меня изнутри. Я хочу, чтобы Уилл вдруг стал крошечным, и тогда я мог бы спрятать его в ящике своего письменного стола и глядеть на него тогда, когда захочу. И он был бы только моим, точно редкий блестящий жук в спичечном коробке». Уилл почувствовал, как вспотели его ладони. Ненадолго отложив дневник, он судорожно обтер руки о бархатистые подлокотники кресла и поспешил вернуться к чтению. «18.02. Я ненавижу его! Ненавижу себя за свою слабость! Не могу поверить, что из всех я выбрал именно его. Какого черта?! Уилл Грэм… Даже имя его раздражает. Эти кучерявые вихры его волос, голубые глазки, девчачье лицо — все, все это ненавижу!». «24.02. Невыносимо оставаться в одиночестве. Моя комната превратилась в пристанище тоски. Я влюблен, безнадежно и фатально. Вот дерьмо…». Уилл отшвырнул от себя дневник, и тот с грохотом свалился на пол. — Что за черт? — прошипел Грэм. — Это шутка какая-то? Он встревожено посмотрел в проем, ведущий в спальную, — Дэвид, закутавшись в одеяло с головой, мирно спал. Уилл поднял дневник так, словно он был пропитан ядом, ухватившись за обложку самыми кончиками пальцев. «23.12. В это Рождество у меня вновь будет елка. Моя елка, в моей взрослой свободной жизни. Я счастлив, что наконец-то уехал из дома отца. Было невыносимо больно видеть эту семейную идиллию, в которой мне давно не было места. Кроме того, Сьюзи порядком мне надоела. Конечно, в том, что я не способен полюбить ее по-настоящему, нет ее вины. Разве она могла подумать, что я уже влюблен, да еще в кого — в собственного брата! Идиотизм. Мне жаль, что я обнадеживал ее, позволил ей поверить, что у нас есть общее будущее. Но ведь первая любовь и не должна быть счастливой, верно?.. Что же, надеюсь, разлука пойдет ей на пользу, как и мне…». Уилл с облегчением выдохнул, удовлетворившись рассуждениям шестнадцатилетнего Дэвида. В надежде на то самое всемогущее, лечащее все и всех время, он пролистнул достаточное количество страниц, чтобы приблизиться к «настоящему»: «Я в ярости. Сегодня он показал мне кольцо. Самодовольно выставил руку прямо перед моим носом, сверкнув этим уродливым знаком своей связи… нет, скорее даже своей мерзкой принадлежности кому-то. Не могу поверить, что он связался с таким ничтожеством, как Верджер. Я хотел ударить его, ударить так же, как он когда-то ударил меня, но я лишь рассмеялся. Слабак! Все это время он был так близко: стоило лишь протянуть руку, позвать, но я сплоховал. Я сам, сам научил его брать, жадно брать все, что дает ему судьба и не думать о последствиях, — и он взял. Я скучаю, скучаю…» Уилл более не мог продолжать это медленное, болезненное линчевание. Его затошнило, щеки вспыхнули лихорадочным румянцем. Узнать чью-то тайну всегда волнительно, но какие чувства могут захлестнуть тебя, когда эта тайна — ты… Беспокойно зашагав по комнате, Грэм будто попытался сбросить с себя вдруг навалившуюся правду. Ему было неуютно, неловко под тяжестью осознания, что брат любит его так давно, так самозабвенно, ничего не требуя, молча проживая это чувство внутри себя. Усмирив приступ паники, Уилл поспешил вернуть дневник на место. Все выглядело так, словно ничего не произошло, — время обратилось вспять, отмоталось со скрипом магнитной пленки в кассетном проигрывателе, явив взору иллюзию неприкосновенности чужих секретов. Стрелки на циферблате подползли к отметке в семь часов, и телефон Уилла разразился трелями будильника, который он забыл отключить. Мужчина кинулся к своим вещам, все еще валяющимся в коридоре смятым бесформенным комком. — Скажи честно, ты сумасшедший? — послышался недовольный сонный голос из спальни. Уилл наконец-то отыскал свой телефон и выключил сигнал. — Извини, я совсем забыл про него. Спи дальше! — крикнул он в ответ. — Нет уж, спасибо. Ненавижу вновь засыпать, когда уже проснулся, — Дэвид выбрался из постели и лениво поплелся на кухню. Грэм последовал за ним и, взобравшись на подоконник, принялся наблюдать за тем, как брат варит кофе, — а Дэвид умел варить хороший кофе, не прибегая к помощи современных приборов. Вот он снял с верхней полки старенькую ручную кофемолку, бережно засыпал в нее матовые бусины зерен и начал вращать ручку. Приятные слуху скрип и скрежет наполнили молчаливое пространство. Закончив с помолом, Дэвид вытащил крошечный — словно игрушечный — ящичек, доверху заполненный ароматной кофейной пылью, и высыпал ее в ошпаренную кипятком турку. Два щелчка — и синие язычки пламени затрепетали на маленькой плитке, турка прибила их своим блестящим дном. Дэвид внимательно следил за то и дело поднимающейся до краев гущей, приподнимая сосуд, слегка вращая его. По воздуху поплыл теплый, горьковатый аромат; Уилл даже причмокнул, предвкушая добрую чашку отличного кофе после такого неспокойного утра. — Натерпится попробовать? — улыбнулся Дэвид, не отрываясь от своего занятия. — Конечно. Ты варишь самый лучший кофе. — Неужели? Лучше, чем Мейсон? — он усмехнулся и, отставив турку, потянулся за кофейными чашками. Уилл промедлил с ответом. Еще вчера он принял бы вопрос брата за шутку, за подкол, призванный задеть его гордость, но сейчас, когда он узнал то, чего ему знать не следовало… Он ощутил всю боль и обиду, сокрытые в этом вопросе, озвученном с улыбкой на губах. — Давай не будем говорить о нем, хорошо? — Как скажешь, — Дэвид приблизился к нему с чашкой дымящегося напитка. — Держи. — Спасибо. — Я тут подумал… То есть я хотел спросить, что ты делаешь завтра? — Завтра? А что завтра? — Уилл удивленно уставился на брата. — Понедельник? — Завтра Рождество. Ты будешь встречать его с… — он замялся, вспомнив об обещании не говорить о Мейсоне. — Нет, он уехал; у него какие-то дела по работе. Должен был вернуться к празднику, но планы изменились, так что он оставил меня одного, чему я — признаюсь — рад. — Правда? Не похоже на него. Я полагал, он не отстает от тебя ни на минуту. — Так и есть… — разговоры с братом об отношениях с Мейсоном явственно вводили Уилла в состояние скованности, даже стыда. — Тогда, быть может, ты согласишься встретить Рождество со мной? — он показательно поперхнулся. — То есть… Я хотел сказать, с нами. Так, как бывало раньше: ты, я и Беверли, и, возможно, Стефан, если он прилетит из Цюриха… — Почему бы и нет? Замечательное предложение. У меня по такому случаю даже есть сюрприз для тебя. — Ну нет, сюрпризов мне хватило, — Дэвид чуть отступил от брата, выставив руку перед собой, будто защищаясь от нападения. — Да нет же, я не об этом, — это позабавило Уилла, и он рассмеялся. — Со мной будет гость. — Гость? Какой еще гость? Очередная пассия? — Дэвид недоверчиво взглянул на него, напрягся всем телом. — Не совсем так. Ты все узнаешь завтра, а вот мне уже сейчас следует поскорее оповестить «мой сюрприз» о его рождественской миссии, — он спрыгнул с подоконника и, шлепнув брата по весьма упругой заднице, помчался в комнату. Сменив пижамные штаны на джинсы брата, которые были ему великоваты, и оставив на себе его свитер, он надел пальто и ушел. Дэвид пронаблюдал его молниеносно промчавшуюся под окном фигуру. Взяв с подоконника чашку Уилла, он обнаружил на дне остывший кофе. Недолго думая, он выпил остатки одним большим глотком.

***

Уилл постарался как можно тише пробраться в свою квартиру, полагая, что отец еще спит. Но стоило ему переступить порог, как он понял, что осторожность была напрасной: звуки готовки доносились из кухни, в воздухе пахло поджаренными тостами. — Отец! — крикнул Грэм, будто сомневаясь в том, что на кухне он застанет именно Ганнибала, а не внезапно вернувшегося Верджера. — Уильям, ты как раз вовремя: я готовлю завтрак, — его бархатистый голос не спутать ни с чем; внутри от него все сразу наполняется теплом, будто до этого в теле была лишь зияющая, ноющая пустота. Уилл скинул пальто и поспешил к отцу. Ганнибал стоял у плиты, одетый в классические брюки и белую рубашку с закатанными рукавами. Он не отвлекся от своего дела, даже когда сын подошел сзади и обнял его, прижавшись щекой к спине. — Я скучал. — От чего же не ночевал дома? — в голосе прозвучал укор, и это было приятно до мурашек. — Боялся. Думал, ты меня ненавидишь. — Разве я могу? Есть причина? — он шумно переложил ароматный омлет с овощами и травами на тарелки. — А разве нет? Вчерашний вечер… Ганнибал не дал ему договорить, резко обернувшись и встретившись с ним взглядом. Уиллу стало не по себе. На губах отца поблескивала едва заметная улыбка, выдающая себя в слегка приподнятых уголках рта, но глаза… Глаза не могли скрыть тоски. — «Вчера» уже в прошлом, Уильям. И если сейчас ты испытываешь стыд или чувство вины, то напрасно. Ты молод, ты наслаждаешься жизнью, и не мне тебя в этом упрекать. Садись за стол, завтрак готов. Уилл покорно выполнил указания Лектера. Перед ним опустилась тарелка с дымящимся омлетом, стакан свежевыжатого сока и чашка кофе. Ганнибал сел напротив. — Приятного аппетита, малыш. — Спасибо, — Грэм взялся за приборы, но тут же резко отбросил их. — Но ты не прав, я ведь изменил тебе! — Это далеко не первый и точно не единственный раз, не так ли? — Лектер был невозмутим. — Да, но… — Кроме того, неужто ты думаешь, будто я храню тебе верность? — он улыбнулся с вызовом. — Я все еще считаю, что мы поступаем правильно, не пересекая черты, не нарушая того незыблемого, что у нас есть: я все еще твой отец, а ты — мой сын. Давай оставим этот бессмысленный разговор, мой мальчик. — Как скажешь, папа. Уилл надулся и потемнел хуже грозовой тучи, но невозмутимость Ганнибала, к счастью, не позволила его нарастающей злости вырасти в скандал, и он вскоре успокоился. — Мы так давно не завтракали вдвоем, — нарушил тишину Ганнибал. — Я скучаю по временам, когда ты еще был ребенком и просил меня приготовить что-нибудь только для тебя. Тогда мы тайком пробирались на кухню ночью, пока твои браться мирно спали в своих постелях. Ты взбирался на стол и внимательно следил за всем, что я делаю, а после жадно съедал все, что я тебе предлагал, даже не задумываясь, из кого это сделано. Припоминаешь? — Конечно. Думаю, я смог бы вспомнить каждый день, проведенный в твоем доме. — В нашем доме, — поправил его отец. — Я хорошо помню, что после таких ужинов, оставаясь в темной, гнетущей тишине своей комнаты, я представлял себя волчонком, плетущимся след в след за своим вожаком. Мне нравилось думать о том, как клыки волка разрывают теплую плоть, как кровь чернеет в его оскале; фантазировать о том, как волк быстро душит жизнь в поддавшемся теле и дает самый мягкий, самый лакомый кусок своему волчонку, который все это время стоит в стороне и покорно ждет… — Так и было, — Ганнибал попытался сдержать ликующую улыбку, но не сильно в этом преуспел. Уилл расцвел от его реакции и, осмелев, поцеловал отца в щеку, — при этом звонко, совсем по-детски чмокнув. Ганнибал хихикнул. — Завтра Рождество! — воскликнул юноша и вернулся к своему завтраку. — Ты очень проницателен, — поддел его Лектер. — Да ну тебя! — фыркнул Грэм. — Я хотел пригласить тебя встречать его с нами. — С тобой и Мейсоном?! — Лектер едва не выронил вилку. — Конечно нет, — Уилл закатил глаза. — Что за бред, папа? Я говорю обо мне и Дэвиде. — Семейный ужин? Это отличная идея. Кроме того, я давно не виделся с твоим братом, мне будет приятно провести время с вами обоими. Как замечательно ты придумал. — Если честно, то я здесь ни при чем; это его идея. — Я рад, что вы, несмотря на свои детские обиды, все же смогли стать друзьями. — Да уж… — замялся Уилл. Воспоминания о дневнике брата резко всплыли в сознании. Созвонившись, Уилл и Дэвид решили, что праздновать лучше в квартире старшего брата. Поначалу Дэвид настаивал на их любимом ресторане, ссылаясь на — как он выразился — «полный сервис», но Уилл, памятуя о любви Ганнибала к «домашней кухне», убедил брата, что доставка еды из любого, даже самого изысканного ресторана будет воспринята отцом как дурной тон. — Только ты должен кое-что мне пообещать, братец, — строго потребовал Уилл. — Мой ответ — нет! — послышался крик в трубке. — Может быть, ты дашь мне сказать? Я лишь хотел попросить тебя уйти из квартиры до того, как туда приду я. — Чего-о? — протянул недоумевающий Дэвид. — Это необходимо для моего «сюрприза». Я позвоню тебе, когда можно будет вернуться. — И как ты только это делаешь?.. — голос брата заметно смягчился. — Что именно? — Добиваешься своего, — он рассмеялся. — Ладно, договорились.

***

Следующий день Уилл начал с забега по магазинам в поисках необходимых продуктов; Ганнибал не знал о намерениях сына заранее, а потому попросту не имел возможности запастись необходимыми ингредиентами. По этой причине он заставил сына метаться в поисках улиток и разных морских гадов, а сам направился в свою любимую винную лавку. Перед тем, как вместе поехать в квартиру Дэвида, они вновь встретились дома, чтобы переодеться к празднику. Уилл без колебаний выхватил из шкафа голубой костюм, подаренный ему Ганнибалом. Стоя у зеркала в ванной, он взъерошил волосы и решил оставить на лице темнеющую дымку щетины, — так он чувствовал себя старше. Лектер вошел в ванную, чтобы воспользоваться своим парфюмом, и застал сына за самолюбованием. — Что это? — Ганнибал встал рядом, всматриваясь в его отражение. — Где? — Грэм осмотрел свой наряд, испугавшись, что умудрился посадить на него пятно, даже не успев выйти из дома. — У тебя на лице, — Лектер указал на его подбородок. — Щетина, папа, — усмехнулся Грэм и хотел было уйти, но отец остановил его. — Это никуда не годится. Ты же не думаешь, что можешь в таком виде явиться на ужин? — Мы же будем дома, исключительно в кругу семьи… — Уилл ощутил себя провинившимся ребенком, потому забубнил себе под нос, оправдываясь. — Это ничего не меняет. Стой здесь. Он вышел из ванной и вскоре вернулся с небольшой кожаной сумкой. Раскрыв ее на туалетном столике, он вынул из нее помазок, металлическую баночку с мылом и опасную бритву. — Подойди, Уильям, и сними, пожалуйста, пиджак. Уилл беспрекословно выполнил указание отца. Ганнибал взял небольшое полотенце и накрыл им плечи сына. Включив воду, он смочил щетину помазка и погрузил его в баночку с мылом; несколько вращательных движений — и белая пушистая пена окутала щетинки. Лектер приблизился к Уиллу, встал почти вплотную и взял его за подбородок. Он огладил сухой ладонью его щеки, оценивая жесткость колючих волосков, а затем принялся размазывать по ним пышную, пахнущую свежестью пену. — Это мое упущение. Хорошие отцы учат своих сыновей, как следует бриться, — он говорил очень тихо, из-за чего Уилл невольно начал смотреть на его губы, будто считывая с них слова. — Не кори себя, ты хороший отец. Я оставил ее, думая, что так буду казаться старше. — Зачем тебе казаться старше? — улыбка заиграла морщинками в уголках его глаз. — Чтобы ты не считал меня ребенком. — Какая глупость. Теперь помолчи, — он взял со стола бритву; та издала металлический лязг, коснувшись края столешницы. — Приподними подбородок. Уилл запрокинул голову и ощутил, как лезвие прижалось к его щеке. Ганнибал чуть прикусил губу и повел бритву вниз. Звук срезаемых волосков был приятным, но настораживающим: Уилл привык к электробритве, за шумной работой которой не слышно ничего, даже собственных мыслей. Сейчас каждое движение отца сопровождалось новым звуком, от которого все внутри напряженно сжималось. Поначалу Лектер следил за своими движениями, привыкая к рельефу лица, узнавая его по-новому, а после позволил себе украдкой наблюдать за реакцией Уилла. — Еще выше, выше подбородок, — он вновь взялся за помазок и нанес пену на шею, под линию челюсти. — Стой смирно, иначе я могу тебя поранить. Уилл замер, вытянулся в струнку, лишь рука невольно поднялась вверх и уцепилась за пиджак отца, вжалась в его бедро. Ганнибал чуть заметно улыбнулся этому действию и поднес бритву к шее. Едва лезвие коснулось кожи и двинулось вниз, как Уилл нервно сглотнул, втянул воздух ртом и облизнул пересохшие губы. Новое решительное движение Ганнибала, и адамово яблоко толкнулось в ладонь, мягко сжимающую горло, предупреждающую неловкое движение сына. Грэм закрыл глаза, и действия отца стали ощущаться еще острее, опаснее. Он мог бы совершить лишь одно точное, уверенное движение, и жизнь выплеснулась бы из тела Уилла, вылилась как вода из лопнувшего сосуда. От этих мыслей юноша едва содрогнулся, дернул плечами. — Тише, Уильям, стой смирно. — Да, папа. Ганнибал сильнее надавил на рукоять бритвы, и тут Уилл почувствовал болезненный укол. По шее поползла горячая тонкая струйка крови, он распахнул веки, но не сдвинулся с места. — Как жаль, — цокнул Ганнибал и, отложив бритву на столик, приблизился к сыну. — Я ведь просил тебя не двигаться, малыш. — Прости. Уилл не успел опомниться, как Лектер прижался губами к ране и втянул чувствительную кожу. Рот наполнился привкусом железа и соли, в нос ударил запах вмешавший в себя страх и покорность. Грэм обеими руками ухватился на Ганнибала, замер в немом оцепенении. «Он наказывает меня» — мысль пронеслась на периферии затуманенного мгновением создания. Лектер напирал, стараясь раздразнить свежий порез, продлить наслаждение от скользящего по языку вкуса. Его остановил стон, который невольно вырвался из уст Уилла, как он ни старался его сдержать. — Небольшой порез, ничего страшного, — Ганнибал прижал к ране полотенце. Уилл перехватил его руку, потянулся на встречу в надежде сорвать с его губ поцелуй, но Лектер увернулся. — Нет, мой мальчик, остынь. Нам пора выезжать, Рождество ждать не будет.

***

Уилл испытывал приятное волнение, когда они с Ганнибалом ехали в квартиру Дэвида, нагруженные массой бумажных пакетов с продуктами. Рождество давно не трогало его так, как сегодня. Ему казалось, что он улавливает едва заметный, кристально чистый звон колокольчиков, предвещающих приближение праздника. Сердце сжималось детским трепетом, будто грядущая волшебная ночь будет способна исполнить его мечту, подарит уже позабытую веру в чудо. Абсолютное, всеобъемлющее счастье накатило на него, словно теплая волна. Добравшись до места, Уилл не сразу заметил, что брат без сюрприза его не оставил. Грэм возился с пакетами, безуспешно пытаясь уместить их на небольшом кухонном столике, и не сразу заметил, что гостиная была украшена. — Ты только посмотри! — воскликнул Ганнибал, приблизившись к уже накрытому столу. — Как восхитительно. У твоего брата великолепный вкус. Уилл обернулся на его голос и только теперь увидел все, над чем старательно поработал Дэвид. В гостиной стоял накрытый белой скатертью стол, по центру которого тянулась изумрудно-зеленая дорожка. Сервированный винтажной посудой, словно бы ледяными хрустальными бокалами и блестящими серебряными приборами, стол вмещал на себе и декор: подсвечники с длинными белыми свечами, стеклянные бусы, вьющиеся между тарелок и еловые ветки. — Тут для тебя записка. — Лектер взял со стола небольшой конвертик, сжав его кончиками указательного и среднего пальцев, и передал его Уиллу. Грэм поспешил развернуть его: «Не волнуйся из-за веток. Я собрал их вчера на елочном базаре — если бы не я, они полетели бы в мусор. Так, мы подарим им хоть немного радости». Уилл улыбнулся и отдал записку отцу. — Он побоялся ранить твои чувства, — прочитав записку, отозвался Лектер. — К своему стыду, я даже не догадывался, что Дэвид можем быть таким тактичным. — Это странно. Я думал, что ты знаешь нас «от и до», — усмехнулся Уилл. — Напрасно. Вы ведь не книги, которые можно прочесть однажды, и уже более не найти в них ничего нового. В этом и есть вся прелесть людей — в их непредсказуемости. Уилл замолчал, погрузился в раздумья. Слова отца были простыми и понятными, но в ситуации с Дэвидом, который так ярко эти слова проиллюстрировал, хотелось, чтобы они были скорее редким исключением, чем человеческой закономерностью. Не хотелось бы раз за разом сталкиваться с подобной «непредсказуемостью». Юноша взглянул на отца, который, не теряя времени, принялся к готовке. Ему вдруг остро захотелось поделиться с ним тем, что открылось ему — свалилось на него, словно ворох вещей упавших с верхней полки. Но будет ли это честно? Дэвид вернулся домой, когда солнце уже зашло. Он застыл в прихожей, держа в руках бутылку шампанского и ведерко мороженого. — Чего ты замер? — расхохотался Уилл, встретив его и выхватив из его рук принесенные угощения. — Могу поклясться, что я чувствую парфюм отца, — он выпучил глаза и втянул воздух словно собака. — Ну и вздор! Вот странные идеи. Каким волшебным образом он мог здесь оказаться? — Уилл изобразил самое искреннее недоумение. — А что за шум на кухне? Ты что — готовишь? — Дэвид удивленно вскинул брови. Уилл, который готовит праздничный ужин — это конечно волшебство или, что вероятнее, неминуемая катастрофа. — Разумеется, нет. Я уже заказал ужин в ресторане. Ты знаешь, этот новый ресторанчик, у них там еще какой-то великолепный, невероятно шикарный шеф. Как же его… — Уилл пощелкал пальцами в воздухе, изображая активные попытки вспомнить имя того самого повара. — Ах да, вспомнил! Его зовут — Ганнибал Лектер! — на этой кричащей ноте, Уилл втянул брата на кухню. Ганнибал стоял с ликующей улыбку, вытянув руки так, чтобы принять сына в отцовские объятия. — Отец?! — Дэвид хлопнул в ладоши. — Вот это настоящий сюрприз! Он бросился в объятия отца, сжал его в разы сильнее, чем следовало. Конечно, он не испытывал в этом прикосновение ничего подобного, что чувствовал Уилл, но все же, на мгновение, что-то теплое наполнило его. Воспоминания о детстве вспыхнули в памяти, как засвеченные снимки с солнечными бликами, смазанными образами. Ганнибал вернулся на кухню, чтобы продолжить творить свое волшебство, не подпуская сыновей ни на метр. Вопреки ожиданиям Дэвида, Стефан так и не прилетел — сослался на простуду. Беверли в последний момент решила, что будет встречать Рождество со своей семьей. — Это к лучшему, — отозвался Уилл, когда брат сообщил ему об этом. — Нас ждет тихий семейный вечер. — Точно как в детстве, — улыбнулся Дэвид. — Да, Уилл, я хотел, кое о чем тебя попросить. — Что такое? Ты выглядишь взволнованным. — Я знаю, каким ты можешь быть безрассудным, но я прошу, пожалуйста, не говори отцу о том, что между нами случилось. Понимаю, что для тебя это не более чем развлечение и тебе все равно, но… — О чем ты говоришь? — Уилл остановил его, изобразив на лице полное непонимание. — Я говорю о том, что было ночью, точнее уже утром, после клуба. Ты что не помнишь? — Тсс, — Уилл шикнул и приблизился к брату так, чтобы сказать ему на ухо, — я все прекрасно помню, и мне не все равно. Но я сделаю вид, что ничего не было, если ты этого хочешь. Дэвид одобрительно кивнул. — О чем шепчитесь, у вас какие-то секреты? — Лектер вошел в комнату с полным фаршированными улитками блюдом. — Конечно, нет, папа! — откликнулся Дэвид и отскочил от Уилла, как капля воды от горячего масла. — Я лишь говорил Дэвиду о том, как рад, что мы будем праздновать втроем. — Ваши друзья нас не посетят? — Ганнибал поправил приборы на столе, удостоверяясь в том, что все сделано идеально. — Увы, в этом году все решили, что Рождество — семейный праздник. — И они правы. Найдется немало поводов, чтобы встретится с друзьями, но сегодняшний вечер идеален для встречи с семьей. Ну что ж, мальчики, прошу к столу. Мягкий дрожащий свет свечей собрал их вокруг себя, точно жаркий очаг в холодную ночь. Поскрипывающая пластинка разливала по комнате бархатистые голоса забытых гениев — самые уютные и родные мотивы 50-х, к которым Уилл и Дэвид были приучены, равно как и к шедеврам непотопляемой, несравненной классики. Ганнибал ощущал себя счастливым человеком, по-настоящему счастливым, впервые за долгое время. Все было так, как он желал — спокойно и размеренно, без лишних глаз и слов. Он не жалел о том, что не все его дети разделяли с ним этот вечер, ему были чужды родительские переживания о том, не виноват ли он в их отстраненности. Он имел поразительную для многих отцов и матерей способность не влезать в жизни своих уже взрослых отпрысков, не переживать за их умение жить без него. Дэвида и Уилла было вполне достаточно для того, чтобы ощутит себя образцовым отцом — хотя бы сегодня. Уилл светился от радости ярче, чем желтоватые колышущиеся язычки пламени, от жара которых его щеки охватил лихорадочный румянец. Шампанское неожиданно быстро ударило ему в голову, и он предпочитал отмалчиваться и глупо улыбаться, когда как Дэвид без конца рассказывал одну за другой забавные истории, шутил и смеялся, ловя на себя заинтересованный, теплый взгляд отца — интерес Ганнибала подогревал его энтузиазм. Настроение старшего сына скоро передалось сдержанному Лектеру, и он поделился парочкой интересных и даже захватывающих историй своей молодости. Он упомянул свою младшую сестру, но сделал это будто случайно, не желая этого. — Я и не знал, что у тебя была сестра, — удивился Дэвид. Сознание Уилла прояснилось, и он придвинулся ближе к столу, прогнулся вперед, чтобы приблизиться к отцу, предвкушая грядущее откровение. — Да, ее звали Миша. Она умерла очень давно, когда была ребенком. — Какой она была? — Уилл коснулся кончиков его пальцев. — Самой лучшей, я полагаю, — улыбнулся Лектер. — Сложно сказать, ведь мне пришлось заменить ей родителей. Я видел в ней свою ответственность, свой страх оступиться, но любил ее как никого на свете. Время неумолимо, и с каждым годом ее образ становится все спутанный, размытей: слабо помню ее черты, совсем позабыл ее голос. Дэвид всхлипнул, в горле встал ком, и он поспешил протолкнуть его глубоко внутрь глотком шампанского. — Все в порядке сынок, — Ганнибал коснулся его плеча. — Это прошлое, над которым мы не властны. Не будем грустить в такой прекрасный вечер, Рождество — время надежд! Миру явился наш спаситель! — Это верно, только вот спасение никак не придет, — Уилл взялся за шампанское и вновь наполнил опустевшие бокалы. — Не стоит ожидать спасения сейчас, — отозвался Лектер. — Он позаботиться о твоей душе позже. — Это вряд ли, — усмехнулся Уилл. — Забавно, что святой дух оказался, не так уж всемогущ, если не смог обойтись без грешного чрева Марии, чтобы явить миру своего сына. — Она была чиста, Уилл, девственна. — Все мы рождены от греха и в грехе, а девственность уж совсем ничего не значит. Кроме того, ее непорочность ничего не говорит о чистоте ее помыслов. А мысль порой сильнее всякого деяния, от нее один лишь шаг до бездны, — он взглянул отцу в глаза, и тот уловил знакомый огонек страсти, который еда забрезжил в синих глазах. — Нам это доподлинно известно, — возразил Лектер. — Нам известно не более того, что позволено знать. А ведь у нее была семья, был отец… — он ухмыльнулся на последнем слове и с вызовом посмотрел на Ганнибала. Дэвид, недоумевающий над рассуждениями брата, вытаращил глаза и прокашлялся, поспешив смягчить возникшую тишину: — Ну, братец, за такие слова тебя в раю точно не похвалят. — Не беда, в таком случае в аду я сойду за своего. Но это случится еще очень-очень не скоро, а потому, — Уилл и взялся за бокал. — Предлагаю тост, за настоящее! — За настоящее! — воскликнул Дэвид. — За настоящее, — поддержал Лектер. Они столкнулись бокалами, и хрустальный звон наполнил пространство, в это же мгновение за окном прогремел взрыв, один за другим в небо взмыли сияющие огоньки, чтобы через миг взорваться и рассыпаться мириадами цветных искр. — Скорее! — завопил Уилл и сорвался из-за стола. Он схватил Ганнибала за руку и потащил его за собой на балкон. — Дэвид, чего ты там копаешься, быстрее же, сюда! Втроем на крошечном балкончике было тесновато, потому Уилл оказался зажат между широкоплечим Дэвидом и не менее статным отцом. Фейерверк раскатывался по иссиня-черному куполу неба миллионами отблесков, которые множились, и, кажется, жались друг к другу. Эти радужные блики отражались в глазах, в мокрой поверхности улиц под окном, наполняя все волшебным зыбким сиянием время которому — миг. — С Рождеством, мальчики, — улыбнулся Лектер и, обернувшись к сыновьям, встретил их сияющие глаза и улыбки. — С Рождеством, папа, — Уилл приблизился к нему, прижался губами к щеке. Под окном показалась шумная, смеющаяся толпа. Завидев людей на балконе, она остановилась, и снизу послышался знакомый голос: — Дэвид, Уилл, с Рождеством! — это была Беверли, закутанная в неоново-розовую шубку, с нелепой золотой звездой на голове. — С Рождеством, малышка! — Уилл перегнулся через перила и послал ей воздушный поцелуй. — Эй, ребята, поднимайтесь к нам! — отозвался Дэвид и махнул рукой, приглашая. Он осекся и обернулся к отцу. — Ты ведь не будешь возражать? — Разумеется, нет. Я буду рад познакомиться с вашими друзьями. Толпа недолго посовещалась, и часть людей направилась дальше по улице, смеясь и распевая какую-то детскую песенку, а Беверли и еще несколько людей поспешили в дом. Скоро тихая комната наполнилась шумной, беспокойной болтовней. Уилл и Дэвид представили отцу своих знакомых, засуетились возле стола, расставляя новые приборы. Ганнибал освежил вино в бокалах, презентовал гостям очередное блюдо, которое возникло в его руках как по волшебству, и вот обновленным составом все вернулись к празднованию. Разговор был легким и веселым, Ганнибал умел поддержать любую беседу: сложную и глубокую, смешливую и непринужденную — он всегда вызывал в людях лишь самые восторженные отклики и впечатления. Вот и сейчас, показавшиеся Ганнибалу глуповатым на фоне собственных детей, молодые люди проявляли искренний интерес, и даже влюбленность, к этому загадочному, окутанному тайной мужчине. — Беверли, ты ведь собиралась праздновать со своей семьей? Что произошло? — поинтересовался Уилл. — Увы, мои родители не столь интересны, как ваш отец. Я не выдержала и сбежала, — она рассмеялась, а затем обратилась к Ганнибалу. — Теперь я понимаю, откуда у Дэвида и Уилла такая невероятная способность располагать к себе людей. Я бы сказала — умение очаровывать, влюблять в себя. Это все от вас! — Благодарю за такую оценку, милая Беверли. Но думаю, в этом едва ли есть моя заслуга. Я видел эти способности в мальчиках еще тогда, когда едва ли знал их. — Так значит, вы были избирательны в выборе? — нагловатая ухмылка возникла на ее лице. — Разумеется, как бы грубо это не звучало, но я позволил себе выбирать. — В таком случае, поздравляю с прекрасным выбором! — рассмеялась она и протянула свой бокал к бокалу Лектера. Едва не умерев от восторга после великолепного десерта, все разбрелись по квартире: кто-то курил на балконе, Беверли и Дэвид танцевали, тихо переговариваясь, за журнальным столиком разыгрывалась шуточная партия в покер. Ганнибал, устроившись в кресле, наблюдал за игрой, когда Уилл уселся рядом с ним на подлокотник. — Ты не злишься? — прошептал он, склонившись к отцу. — Разве я должен? — Все вышло не так, как мы планировали. — Брось. Мне приятно, что вокруг меня столько жизни. — А мне приятно, что здесь ты. Не представляешь, как сильно я этому рад. Ты поверишь, если я скажу, что моим желанием на прошлое рождество было провести его с тобой? — Охотно поверю. Говорят, если желание взаимно, оно обязательно сбудется, — он посмотрел на него с улыбкой. — А что ты загадал в этом году? — Ты знаешь ответ, — он сжал его плечо почти до боли и поднялся. Приблизившись к Дэвиду и Беверли, он обнял девушку со спины, прижался щекой к ее обнаженному плечу. Они танцевать втроем, прижавшись, друг к другу, ласково касаясь. Врата Стамбула заставляли их двигаться медленно и кротко, восточный мотив обволакивал слух, словно убаюкивая и расслабляя. Уилл смотрел на Ганнибала из-под прикрытых ресниц, и его образ размывался, растворялся, словно жар над раскаленным песком. Он видел его сдержанную улыбку, опушенные приятной усталостью и легким опьянением плечи, а между тем его пальцы, сжимающие мягкую ткань кресла, ноги закинутые одна на другую. Он видел, как Лектер пытается казаться спокойным и мягким, но все внутри него было объято пламенем. Уилл мог поклясться, что отец желал прижаться к нему сейчас так же, как Беверли, которая ловко извернулась в кольце их рук, и прильнула к Грэму. Это было то, что он загадал на рождество - увидеть желание в его глазах.