Излечи меня

Если у Димы Позова спросить, что такое любовь, он ответит — семья. Его красавица-жена и дочка. Это самое главное в его жизни. И Дима не верит, что может существовать нечто сильнее и важнее этих чувств. Но иногда он совершенно случайно замечает эти вороватые взгляды, которые Арс и Антон кидают друг на друга, и… Он злится. Потому что всё это уже давно пора прекратить. Уже давно нихера не смешно. Они заигрались. Они — два дебила, которые целенаправленно двигаются к саморазрушению, просто, блять, за руки держатся в этот момент. Красиво так, фактурно, как если бы это снимал Тарковский. Только все равно закончится грустно. Всегда заканчивалось. Антон стопроцентно напьётся, будет кричать, что в жизни больше не подойдёт к этому ебанному нарциссу; что лучше ногу себе отпилит; что лучше сдохнет. Позов кивает, выхватывает рюмку из чужих пальцев, поддерживает словами. Говорит, что в случае чего лично пилу притащит. Антон на полном серьезе кивает и буквально умоляет: — Принеси. Серьёзно, Поз. Я так, блять, больше не могу. — Конец? — Конец. Позвонит Ире. Поедет к ней с чувством собственного превосходства. Проведёт с ней ночь. Первые часы после пробуждения будет чувствовать головную боль напополам с удовлетворением, словно все сделал правильно, как надо, нигде не проебался. А потом поймёт, что нет. Проебался. Конкретно так. А Дима знал. С самого начала знал. Он же самый умный, сука. Позов утром присылает ссылку на какую-то крутую бензопилу, и Антон даже на пару секунд забывает о болезненном похмелье, выпучивает глаза и набирает удивлённое: «чё?». Ждёт ответа пару минут, прикладывая замороженную курицу к голове. Не особо помогает, но никакой таблетки от головы у Кузнецовой в квартире нет, как и ее самой — та с утра на работе. Это он алкаш и бездельник. Достойная пассия. И чего только его все отбить пытаются. Шастун хмыкает своим бестолковым мыслям и открывает пришедшее сообщение от Позова. «Ты меня просил ноги тебе отпилить, когда они тебя в очередной раз в объятия Попова понесут. Я выбираю подходящий инструмент.» Нихуя не смешно. На самом деле, есть у Димы ещё один неоспоримый плюс (помимо наблюдательности и умения держать язык за зубами) — с ним уютно молчать. Можно, допустим, в среду, когда Катя забирает Савину на весь вечер и едет к родителям, просто притащить свою тощую задницу наперевес с пивом в руках к другу, усесться с ним на кухне, врубить фоном «Матч.тв» и помолчать. Дима знает: если молчит, значит, так надо. Но если захочет поговорить, Дима и тут подставит своё дружеское плечо. Он весь словно сгусток добра и заботы. Эдакая вторая мамочка для Шастуна. Позов не любит, когда Шастун так о нем говорит, но Дима ценит мнение друга о себе. Единственное, что выбивается из идеалистической картины их взаимоотношений — это излишняя правильность Дмитрия. Он не скажет: «ты опять с Арсом того?». А что «того»? Шастун бы и уточнять не стал. Благо, Дима это и не озвучивает. Он просто смотрит. Так смотрит, словно душу наизнанку выворачивает, заглядывает в самую сердцевину и недовольно цокает, как стоматолог, который в миллионный раз слышит от пациента, что «вообще-то, я боюсь врачей — долго не хотел приходить». Дима — в прошлом стоматолог. Антон — в настоящем мудак. Тот самый пациент, который долго не хотел приходить. Но сдерживаться от ноющей боли больше не получается. Это не больной зуб, это не выдрать. Не вылечить. Дима другого мнения. — Ты и не пытаешься, — говорит он и скучающе подпирает щеку рукой. Всякие там гейские драмы — не его стезя. А эту он знает наизусть. Выучил за столько лет, как сказки дочери. Антон возмущённо взмахивает руками: — Неправда! Я пытался держать дистанцию! Я говорил, что у меня есть Ира! Позов вдруг издаёт смешок и опускает глаза вниз. — Ну что? — недовольный Шастун похож на ребёнка. — Он прекрасно знает, что у тебя есть Ира, Антон. Ему не нужно об этом напоминать, — поучительно декламирует Позов. — Но его это мало волнует и останавливает. Тебя ведь не останавливало, что он был женат? И когда он был женат — тебя тоже ни черта не останавливало. Антон хмурится, крутит кольца на руках. А потом — преувеличенно устало и громко вздыхает, опуская голову на стол. Димка улыбается и протягивает руку вперёд, ерошит волосы друга, успокаивая. Антон поднимает голову так же резко, как и опустил. — Что мне делать? — с безнадегой в голосе. Дима закатывает глаза. У Антона на протяжении всего диалога с другом на ум приходит ассоциация с мудрым учителем, которому прикрепили несмышлёного обмудка, и тому приходится с ним возиться, учить азам. — Постарайся хотя бы не отвечать на его звонки, а то ты, как послушная псина, Тох, ей богу, — звучит обидно, Антон поджимает губы и опасливо сглатывает. — Порой кажется, что ты в горящий дом зайдёшь, если забудешь там свой телефон, на который звонит Попов. — Неправда, — возражает просто, чтобы что-то возразить Шастун и шмыгает носом. — Я ебал это все, ты знаешь? Дима понимающе кивает; он знает. И он совсем не удивляется, когда спустя пару часов телефон Антона разрывается мелодией, а на дисплее высвечивается многообещающее: «Арс». Шаст замирает, кажется, даже дышать перестаёт. Позволяет навязчивой громкой мелодии раздражать слух лишние секунды — Дима ждёт. Шастун задерживает палец над значком отмены вызова и… Сутулит плечи, словно проигравший на ринге, прячет глаза в пол и нажимает на «принять» под аккомпанемент понимающего смешка от Димы. Тот с самого начала знал, что так будет. \\ Если у Димы Позова спросить, что такое любовь — он подумает о семье. Он оттолкнет как можно глубже мысли об Арсении и Антоне — применять к ним такое определение было бы слишком смело. Дима не трус. Дима — умный. Он просто знает правду, но никогда её не озвучит.