Излечи меня

Иногда у Арсения даже получается не любить Шастуна. У него, блин, получается! Вот они сидят поздним вечером субботы с Серегой в стрип-клубе. Полуголая красотка извивается вокруг него, трется своим разгоряченным телом, маняще проводит тонкими пальцами по груди. И в такие моменты Арсений чувствует себя просто охуительно. Не потому что: блин, Арс, она огонь, как она смотрит на тебя! Нет, Серёг, не поэтому. Просто в это мгновение ему удаётся не думать об Антоне. Удаётся. Это успех. Практически достижение всей его жизни. Попов показывает судьбе средний палец; флиртует с девушкой, проводит кончиками пальцев по ее соблазнительным изгибам тела и чувствует возбуждение. И чувствует, что не любит Антона. Это словно спасение. Как спрятаться в подвале во время смерча или вовремя заметить начинающийся пожар. Арсений думает: спасён. А потом наступает воскресение, когда он видит Антона, и это, блять, все — пиши пропало. Шастун все тот же: высокий, худой, матерящийся через каждое слово и провонявший своими сигаретами насквозь. Шастун даже не посмотрел ещё на Арсения, а у того уже встал. Ебанный Господь. Попов видит в гребанном слоу-мо, как Антон подходит к ним с Матвиенко, бурчит себе под нос приветствие, пожимает наспех руки. — Не выспался? — спрашивает кто-то голосом Арса. Когда он понимает, что это действительно спросил он — на серьезе хочет побиться головой о кирпичную стену за спиной. Антон напрягается всем телом, стушёвывается весь, прячет пол-лица в шарфе, словно голову в песок прячет. Смотрит на Арса отрывком. Смотрит куда-то в сторону, за его спину, на парковку. — Ага. Сериал до утра смотрел, — Матвиенко рядом чуть ли не зевает. Вот уж кому реально плевать на происходящее. — А вы как? Тоже небось не выспались? Попов ненавидит трансляции Матвиенко. — Мы долго ещё жопы морозить будем? Может, зайдём наконец внутрь? — ворчит Серёжа, и спасает Попова от неловкости ответа. Трансляции друга Арс ненавидит, но конкретно его — обожает.

***

Антон смотрит на Арса надрывно. Словно и нельзя, и хочется, и нужно. И не получается не смотреть. Антон ловит вечно недовольный взгляд Матвиенко и сразу мрачнеет — его поймали с поличным. Ему стыдно. Но его хватает лишь на минуту. Гребанные шестьдесят секунд — и взгляд снова перемещается на Попова. Его дебильную причёску. Красную футболку, облегающую тело словно вторая кожа. Напряжённая спина и руки. Быстро двигающиеся пальцы, когда Арсений набирает кому-то текст в мэссэнджере. Антон мысленно орет самому себе: хватит смотреть. Мысленно кивает. И продолжает. Шеминов сидит по правую руку с ноутбуком на коленях и просматривает недавно вырезанный новый выпуск. Его брови напряжены и изогнуты в странную линию. Весь он сейчас просто эстетика занятого человека, погружённого в рабочий процесс. До знакомства со Стасом Антон не знал, что кто-то может с таким воинствующим видом смотреть юмористическое шоу. Он не улыбается вообще, лишь изредка удовлетворительно кивает — и это высшая похвала. Взгляд снова неконтролируемо перемещается на Попова, когда тот, разминая затёкшие плечи, сладко подтягивается, хрустит костями. Футболка на нем задирается, оголяя участок светлой кожи и резинку чёрных боксеров с эмблемой Calvin Klein. Антон хмыкает слишком громко, чтобы не привлечь к себе внимание. В кабинете до этого было слишком тихо, чтобы все четыре пары глаз не посмотрели на него с удивлением. А Арсений ещё и с насмешкой. — Гремишь костями, старичок, аж уши закладывает, — говорит Антон и подмигивает Попову. Матвиенко хмурится и вновь возвращается в миниатюру, которую разыгрывают они с Димой. Шеминов возвращает всё своё внимание видео. Дима издаёт одобрительный смешок и пропускает мимо ушей реплику Матвиенко. И только Арсений… только Арсений продолжает смотреть на Антона с улыбкой. Потому что он знает правду. Потому что он тоже помнит, как эти самые боксёры на нем яростно и возбужденно стягивал Антон, спеша скорее добраться до его члена. Попов вспоминает это и — сука такая — облизывает губы, высунув кончик острого языка. Антон сжирает этот его жест, сглатывает вязкую слюну и продолжает пялиться на губы, расплывшиеся в сытой улыбке. — Я вот, блять, даже знать не хочу, че вы там делаете, — из пуфика в углу, куда уселся Серёжа, раздаётся его возмущённый голос. — Но идите-ка вы нахуй с этим. Стас даже не поднимает головы, а Дима поучительно-недовольно простреливает Антона взглядом. Кажется, они все догадались. Почувствовали раскалённый воздух и нихрена этому не удивились. Матвиенко лишь озвучил общую мысль. Антону становится не по себе. Он резко сжимается, словно пружина, и смотрит на экран ноутбука; в показанной сценке участвует он и Дима Позов. Позволяет отвлечься. Шастун выдерживает минуты две, а после позорно вылетает из комнаты, пролепетав неразборчивое: 'пить хочется'. В маленькой комнатке, именуемой кухней, стоит лишь стол, небольшая плита, холодильник, раковина и кулер. Минимализм во всем своём величии, но Антону плевать на обстановку. Он мечтает о тишине. Мечтает спрятаться от взгляда друзей, хоть те и не смотрели на него. Но они знают. Они думают так громко, что закладывает уши. — Ты так никчёмно сбегаешь, — улыбается Арсений, опираясь плечом о дверной проем. — Свали, — просит Антон. Сил уже никаких нет огрызаться и даже видеть этого идиота. Казалось, даже стекла сейчас к хренам треснут и разобьются от напряжения и от того, как часто и глубоко дышит Антон. — Ты в порядке? — Попов выглядит взволнованным, и сердце от этой мысли делает ебанный кульбит в груди, от чего Антон едва не валится с ног. — Почему каждый раз, когда я прошу тебя уйти, ты нихера не уходишь? У Антона кулаки чешутся ударить кулаком по дверце холодильника за спиной, чтобы хоть куда-то сбыть скопившееся отчаяние. У Арса мешки под глазами, словно он не спал пол жизни; заострившееся скулы, словно не ел столько же, и — желание помочь в каждой напряжённой чёрточке лица. Да чтоб тебя. — Я просто знаю, что ты этого не хочешь. Не по-настоящему. К концу фразы он подошёл практически вплотную к замершему Шастуну. Антон не знает, что ответить. Все правильные слова в голове разбредаются на буквы и вытесняются из головы единственной четкой и сформировавшейся мыслью: мы должны это закончить. отойди, блин, пожалуйста. И это самая взвешенно-верная мысль за всю жизнь Антона Шастуна. Только вот. Было кое-что ещё: необузданное и невероятное по своей силе желание сгрести чёртову красную футболку в кулак и притянуть этого ублюдка к себе. Зло прижаться губами к чужому рту и снова насквозь пропитаться его одеколоном и им самим. Но осуществить желаемое — это значит умереть в ту же секунду от разорванного к чертям сердца. Арсений улыбается уголком губ, и Антон не в первый раз ловит себя на мысли, что походу Попов менталист. Но Арсу не нужно читать мысли Антона, чтобы знать о чем тот думает. У него на лице все написано. Его с потрохами выдаёт жадный взгляд, нетерпеливо искусанные губы, чуть подрагивающие пальцы. Когда Арс протягивает руку и царапает короткими ногтями чужой загривок — Антону становится плевать на разорванное сердце. Он готов бросить его ошмётки к ногам Попова. — Пиздец какой-то, — выдыхает Антон и одновременно с Арсом делает рывок вперёд. Они болезненно стукаются зубами, улыбаются сквозь это и широко раскрывают рты, пуская в ход языки, делая сие действие больше похожим на неразборчивую лизню 13-леток, чем на настоящий поцелуй. Арсений прижимается грудью к чужой груди, облокачивается одной рукой на стоящий позади холодильник, а другой зарывается в волосы Шаста. Руки Антона на его бёдрах, прижимают ближе к себе в желании прочувствовать каждый дюйм желанного тела. Арсений замедляет темп, наконец делая их столкновение похожим на поцелуй. Более медленным и тягучим; сладким, как расплавленный шоколад. Шастун перемещает руки на шею Арса, проводит кончиками пальцев по острым скулам, царапается о трёхдневную щетину. Наслаждается, податливо изгибается на встречу телу, льнущему ближе. — Я скучал по тебе, — говорит Шастун, отстраняясь. Обдавая холодным дыханием мокрые от слюны губы Арса. И он абсолютно точно не должен этого говорить, не имеет ни малейшего права, когда у самого последний звонивший абонент в телефоне записан как «любимая». — Я, блять, начинаю скучать по тебе, как только ты уходишь. И это уже реально, сука, лишнее. Завали ебало, Шастун. Арсений так не считает. Его взгляд умоляет просто: говори-говори-пожалуйста-говори. И Антон говорит: — Ты такая тварь, Попов. И Попов улыбается. Снова тянет податливое тело на себя, вовлекая в, мать его, объятия. И вот это явный перебор. Слишком интимно-личное: скрепить руки замком на пояснице, уткнуться носом в острое плечо и просто дышать. Чувствовать как окольцованные пальцы неуклюже, но уверено смыкаются на твоих лопатках и на все сто процентов быть уверенным — ему сейчас тоже уютно. Их объятия такие сильные и долгие, что дыхание просто захватывает от распирающих изнутри чувств, которые нельзя чувствовать. Это сложно. Но это можно пережить. Арсений слышит, как бешено бьётся сердце Антона, прикладывает к левой части груди своё ухо, вслушиваясь в этот сбивчивый ритм, и осознаёт — что, вообще-то, многое можно пережить. Просто души никакой не хватит. Усталой его души.