Излечи меня

К этому невозможно привыкнуть. Кузнецова всегда врывается в умеренно-нервозно-нестабильную жизнь Арсения сильнейшим вихрем. Безжалостно сносит собой все спокойствие, всю выдержку Попова. Она делает это даже на расстоянии. Она профессионально прокачала свой скилл и теперь ей даже не нужно целовать Антона на глазах у Арса. Дотрагиваться до Антона. Говорить с Антоном. Делать всю эту посмотрите-на-меня-и-моего-парня хуйню. Ей больше не нужно. Хотя Арсений продолжает вестись на это. Попов помнит последний день крайних съёмок. Ему кажется, что у него тогда косоглазие могло развиться, так часто он пытался выследить взглядом эту парочку в перерывах. Сделать это незаметно, беспалевно. Но Ира все равно это замечала. Улыбалась ему довольно, чуть ли не ободряюще подмигивала, мол, извини, красавчик, но мальчишка уже занят. Ей этого было мало. Ей, сука, всегда мало. Она тащится из Воронежа в Москву, чтобы побывать на техничке. Она приветливо улыбается Матвиенко, смеётся над шуткой Макара. Жмётся ближе к Антону. Ебанная идиллия. Супружеская, блять, парочка, хоть сейчас бери и печатай их довольные рожи на обложку журнала для домохозяек вроде «домашний очаг». Антон смеётся над частенько нелепыми шутками пока ещё неизвестных команд, вспоминает самого себя годами ранее. Наклоняется к сидящей рядом Ире, шепчет ей что-то на ухо. Она поддакивающе кивает, сияя улыбкой. Матвиенко сидит по правую руку от Антона, изредка смотрит на этих двоих и стискивает зубы. Он рад, что здесь нет Арса. Антон рад, что здесь нет Арса. Арс рад, что не приехал. В Питере дожди, слякоть и холод. Но это лучше, чем тёплая улыбка, которую Шастун дарит Кузнецовой. Это лучше, чем смотреть, как Антон затягивается очередной сигаретой; как он перелистывает длинными пальцами ленту в телефоне; как он находится где-то поблизости. На расстоянии вытянутой руки или пары шагов. Это лучше, чем испытывать всю это режущую боль. Только Попов все равно ее чувствует. Казалось бы, за столько лет этих странных взаимоотношений с Шастуном, где спокойные деньки можно было посчитать на пальцах одной руки, уже давно должен был выработаться иммунитет. Не должно так переебывать со всякой ерунды. Не должно быть так гадко и противно. Должно, блин, уже становиться легче. Отпустить хоть немного от этих доморощенных чувств. Но легче не становится. Сука, совсем не становится. Не получается привыкнуть. Адаптироваться. Смириться. Принять неизбежное. Принять тот факт, что он не принадлежит тебе. // Они видятся через два дня — у них концерт. У них тур, плотный график. Они видятся — и ничего. Вены не взрываются, сердце не начинает отбивать чечетку, пульс не сбивается с привычного ритма. Не сбивается. Черт, не сбивается… Ну пожалуйста. Всё снова возвращается в привычное (неправильное) русло. Антон так быстро выкидывает Кузнецову из головы, когда видит эти аквамариновые глаза, что даже не успевает пристыдить себя. Он лишь чувствует, как фантомный замок на его сердце — «с Арсом больше никогда» — этот тяжеленный замок, закрытый, заколоченный, заминированный — неожиданно и предательски открывается, впуская в себя другой вихрь. Тот, которому всегда было там место. \\ Как переживают наркоманы ломку, так и Антон едва вытерпел это время проведённое без Арсения. Перемолотыми костями, уничтоженной психикой, окаймленным сердцем он возляжет на алтарь своих чувств, выпятив хилую грудь и выпрямив спину. Лишь бы только была возможность опалять горячим дыханием чужую шею и ощущать, как длинные пальцы гладят тебя по пшеничным волосам. — К этому невозможно привыкнуть, — говорит вполголоса Шастун. — К тому, как сильно мы зависимы друг от друга. Арсений ничего не отвечает. Лишь мажет губами по виску и сильнее прижимает к себе разморенное тело родного человека.