Speculum

— Мадмуазель, сегодня у источника я был поражён Вашей начитанностью и, увидев Вас ближе, поразился внешностью. Скажите, кто тот счастливчик, что ангажировал Вас на все танцы? — что тебе от меня надо, человек? Обычно я так говорю, когда кому-то надо списать у меня химию, но тебе же списывать ничего не надо… Мы удачно вышли на свет фонаря, и я узнала в молодом человеке Мартынова — убийцу моего Мишеля. Меня переполняла злоба, я еле сдерживалась, чтобы не ударить его прямо здесь. — Никто. Меня не приглашали на бал, — как можно спокойнее сказала я. — Как! — казалось, он искренне изумился. — Позвольте мне ангажировать Вас на весь бал! Я так и остановилась, ошарашенная таким предложением. Я пошла на большую сделку со своей совестью, решив, что мне удастся смягчить обстоятельства дуэли, которая состоится позже, если я налажу с убийцей хорошие отношения. Мне было тошно, но я сказала: — Конечно! Это так мило с Вашей стороны! — он хотел поцеловать мою руку, но я спешно её убрала, продолжая ненатурально улыбаться. — До вечера! — я поскакала впереди Лизы и Кирилла, дабы Мартынов меня не догнал. Лиза подошла ко мне и произнесла: — Наконец-то спала эта невыносимая жара! Кстати, какой это поклонник номером? Тридцатый? — Лиза, это Мартынов, — я сказала это очень обиженным голосом. Лиза молча кивала, подняв брови, по чему я поняла, что она не осознала весь трагизм ситуации. — Это убийца Лермонтова… — шепнула я. — А-а-а… ну, ты можешь наладить с ним отношения, чтобы потом смягчить обстоятельства дуэли, — предложила она, не догадываясь, что мой план был идентичным. — А где, собственно, и когда этот бал? — В семь вечера в галерее… Думаю, нам нужно уже пойти туда, чтобы не потеряться и не заблудиться. На том и порешили. За час до бала мы уже были на месте. Лиза высматривала столы, которые накрывали изысканными блюдами, Кирилл высматривал себе партнершу на сегодняшний вечер, а я — Мишеля. Все были вполне довольны своим занятием, кроме меня, потому что вместо Лермонтова я обнаружила Мартынова. Бедняжка, он уже меня выбесил, ничего толком не сделав. Я спряталась за колонну и стала рассматривать помещение: это была огромная зала с витражный окнами в пол, многочисленные светильники были зажжены и озаряли всю комнату так ярко, будто это были не свечи, а лампочки. Отовсюду начали съезжаться люди, поэтому пришлось выйти из своего убежища и сразу попасться на глаза Мартынову. И зачем я согласилась танцевать с ним весь вечер? — Прошу, мадмуазель, — он подал мне руку, и мне пришлось ее принять. — Давно ли Вы на водах? — я молчала, потому что этот пункт мы не обговорили, пришлось сказать общую фразу и задать встречный вопрос: — Знаете, каждый раз, приезжая на Кавказ, мне кажется, что я живу здесь вечно! Право, как Вас зовут? — Простите мне мою дерзость, что не представился сразу. Меня зовут Николай Мартынов. А Вас, прекрасная барышня? — Мария Белова, — коротко ответила я. — Ах, а вот и музыка! Как часто Вы танцуете? — Хотелось бы почаще… — я положила руку к нему на плечо. К счастью, на горизонте появился Лермонтов со своей избранницей: это была та самая девушка, которой я рассказывала про нарзан ранее. И почему о ней ничего не говорилось в биографии Мишеля? Она была, видимо, либо совсем миниатюрной, либо вообще ребёнком, потому что Лермонтов со своим невысоким ростом, казался на её фоне просто великаном. Одета барышня была со вкусом: на ней было бежевое платье из атласа с бантами. Прическа была традиционной для девушек девятнадцатого века: свободно висели только несколько локонов, а остальные волосы были собраны наверху. Я, видимо, слишком долго на неё смотрела, потому что бедняжке пришлось мне улыбнуться. Это заметил Лермонтов, однако мне улыбаться ему не хотелось, поэтому я резко развернулась и дала свободную руку своему партнеру. Традиционно бал открывал полонез. Краем глаза я все равно смотрела на Мишеля. Они так легко танцевали со своей партнершей… Какое счастье, что к балу гимназистов мы учили полонез, и я была не так плоха. Мартынов даже заметил, что я танцую так же хорошо, как знаю состав минеральной воды. Танец этот небыстрый, поэтому я даже не запыхалась. Посмотрела на Лизу — она стояла одна и не танцевала; нашла глазами Кирилла — он заигрывал с какой-то барышней. Я поняла, как было обидно Лизе, поэтому мне нужно было покинуть своего партнёра на следующий танец, дабы успокоить подругу. Теперь я посмотрела на Мартынова. На его лице сияла самодовольная улыбка, я попыталась выяснить причину такой радости: — Отчего Вы прямо сияете? — небрежно спросила я. — Я танцую с самой красивой барышней в этом зале, и моему злейшему врагу это не нравится! — Я далеко не самая красивая барышня… А кто тот несчастный, которого Вы считаете врагом? — я сделала вид, что не знаю, о ком он говорил. — Один поэт, который возомнил, что познал человеческую натуру! — небрежно заметил Мартынов. Ему нравилось, что Мишель периодически на нас поглядывал. Ещё бы, он так тебя бесит, Николя, что ты готов прямо сейчас отпраздновать свою победу. Как жаль, что я в этом тебе не помогу. — Вы говорите о Лермонтове? — я выдержала паузу и сказала это, когда мы достаточно близко подошли к паре Мишеля. Поэт резко поднял голову на меня. — Откуда… Откуда Вы знаете? — Мартынов искренне поразился. — Он единственный истинный и достойный поэт здесь! — я сделала поклон, который означал окончание танца, и кивнула головой, а затем красиво удалилась, извинившись, что не буду парой на следующий танец. Как удачно пришлась моя фраза на конец полонеза! Я подошла к Лизе. Она с грустным выражением лица смотрела туда, где стоял Кирилл и смеялся со своей новой партнершей. Барышня была похожа на бывшую девушку нашего названного брата: она была брюнеткой невысокого роста. Платье у неё было дорогим, но некрасивым: слишком много рюш, которые не сочетались с кружевом на юбке. Я сказала обо всём этом Лизе, но это только усугубило ситуацию: — В любом случае он выбрал её, а не меня! — Лиза, ты же пережила его настоящую девушку, их поцелуи и обнимания на перемене, а это так — увлечение на один вечер. Держу пари, что завтра он будет с другой, а имя этой даже не вспомнит! — Ты думаешь? — Ну, конечно! А сейчас иди потанцуй с симпатичными кавалерами! — Маш, ты же знаешь, я не умею ни танцевать, ни с кавалерами! Лучше расскажи мне, что вы обсуждали со своим Мартыновым? — Он не мой! Мы не обсуждали ничего особенного, — затем я вкратце рассказала все то, что произошло несколько минут назад. — Ты рискуешь перенести дуэль на сегодняшний вечер! — заключила Лиза, положив мне руку на плечо. В этот момент мимо нас прошли Кирилл со своей избранницей. Неудивительно, что он ей сразу понравился, ведь Кирилл не знает никаких правил этикета. Наверняка в ее мыслях он уже стал героем какого-нибудь романа. Лиза схватила меня за руку, она тяжело дышала. — Лиза, пойдём выйдем, — я потащила её к выходу. — Ты что? Вдруг нас кто-нибудь увидит? Нам же следует держаться вместе! — Нам терять уже нечего. Твой ненаглядный покинул нас. Мы аккуратно пробрались за толпой людей и уже почти вышли, как нас, а точнее меня, догнал Мартынов. — Вы станцуете со мной мазурку? — я сильнее сжала руку Лизы и шепнула ей, чтобы не обращала внимания, и мы шли дальше. — Vous m'entendez? * — продолжил Мартынов. — Я не говорю по-французски, извините! — сказала я, повернувшись к нему. — Как? — он остановился, а мы вышли, пользуясь его паузой. На улице было свежо, поэтому сразу по коже пошли мурашки. Учитывая, что бальные платья оголяли плечи, долго стоять на улице мы не могли. Лиза глубоко дышала и была готова вот-вот заплакать. Я никогда не видела её в таком состоянии. — Лиза, Лиза, что мне сделать, чтобы ты развеселилась? Хочешь я вылью на неё компот? — я вытерла слезы своей подруге. — Ты что? Не надо! Он заслуживает счастья, а я не буду им мешать. — Лиза, какое счастье? Пойдём, иначе нас хватятся. — Ты иди, мне нужно побыть одной… — я все поняла, так как хорошо знала подругу. Собралась уходить. — Лиза, извини, но мне нужно идти танцевать, иначе я рискую пасть в немилость! — Конечно, Мери, я постою здесь. Тем более мне нехолодно. — Помни, ужин после мазурки, поэтому пока ничего не ешь! Лиза, как будет по-французски «Как это будет по-французски?» — А с каких пор я хорошо знаю французский? — Из нас двоих ты знаешь его лучше. — Не факт… по-моему, Comment dire ça en français? — Спасибо! Я подошла к Мартынову, он разговаривал с кем-то, я не стала его отвлекать, просто стояла сзади. Мой кавалер обернулся, я сказала ему: — Извините, Николай, я могла Вас обидеть. Comment dire ça en français? Извините мне мой прескверный французский. Я учила немецкий, — шепнула я ему на ухо, для этого пришлось встать на носочки. Наверное, это его тронуло, потому что он повернулся к той девушке, с которой разговаривал и сказал, что его партнерше уже лучше. Мартынов подал мне руку, и мы пустились в пляс. Мазурку мне никогда не приходилось танцевать, поэтому я вынуждена была копировать движения. Получилось неплохо, но мой кавалер сам неважно двигался — мы друг друга стоили. Я даже засмеялась и неудачно поймала взгляд Мишеля. Веселость испарилась, и мне стало скверно. — Николай, Вы не сердитесь на меня? — Если бы сердился, не танцевал бы. — И все же, извините меня, потому что моей сестре стало плохо! — У Вас есть сестра? — А ещё невыносимый старший брат… — я показала глазами на танцевавшего рядом с нами Кирилла. — А кем Вы приходитесь Лермонтову? Неужели мне придётся с ним породниться? — Мартынов улыбнулся, показав белоснежные зубы. У меня ком встал в горле. — Месье, Вы позволяете себе излишнюю вольность! — я отпустила его руку, но он удержал меня. — Он друг нашего отца, не более, — после этого Мартынов отпустил меня, но я не ушла. — Не позволяйте себе этого впредь, — сказала я, а он снова самодовольно улыбнулся. Более во время танца мы не разговаривали, только поклонились, когда мазурка закончилась. Мартынов, как полагается, привёл меня к столу, где был накрыт ужин. Но не занял место рядом со мной. Это очень хорошо, потому что сюда села Лиза. Я шепотом поведала ей все, о чем мы поговорили с Мартыновым. — Расскажи Лермонтову! — Ага, ещё скажи, чтобы он его из-за этого на дуэль вызвал! — А почему бы и нет? — У него возлюбленная! — Не стена — подвинется. — Лиза! Нам пришлось замолчать, потому что рядом с нами занял место Кирилл со своей барышней. Я уже хотела пошутить, что Лиза будет есть как птичка в их присутствии, но не стала, потому что ей и без меня было тошно. Лермонтов со своей возлюбленной тоже сели недалёко от нас, однако я придерживалась мнения, что это нормально — есть в присутствии объекта обожания, поэтому для меня ужин удался! Подавали фрукты, много разных фруктов, были и огромные запечённые рыбины. Признаться, я рыбу не люблю, но эта была приготовлена очень-очень хорошо. Лиза просидела весь ужин с нетронутой форелью и надкусанным яблоком. Она замерла на стуле, сложив руки на коленях, взгляд ее был пустым. Так бывает, когда мысли находятся далеко. Я наклонилась к подруге, чтобы объявить, что сейчас будет котильон. Котильон — это самая весёлая часть бала, где танцуют, играют и знакомятся. Хозяева объявили, что вначале будет «Испытание сердцем». — Лиза, в котильоне участвуют все, это игра такая большая. В «Испытании сердцем» барышне нужно выбрать двух кавалеров, ей дадут конверт с двумя синими сердцами, потом опустят в вон тот кувшин, и у какого кавалера сердце покраснеет, тот и будет танцевать с барышней. — Я в этом участвовать не буду. — Тогда это сделаю я, чтобы на тебя не пал выбор. Я хочу участвовать! — ответила я, спросившему меня человеку, и мне выдали небольшой красный конверт в виде сердца. — Выбирайте двух кавалеров, — тот человек сказал что-то про судьбу, но я не слушала. Единственные кавалеры, которых я знала, это Михаил Лермонтов, Николай Мартынов и, собственно, Кирилл. Последнего трогать было нельзя, потому что он бы хмурился, закатывал глаза, да и Лиза не пришла бы в восторг. Остались первые двое. Их я и назвала. Оба были не рады. И когда я успела пасть в немилость сразу у двоих? — Не обольщайтесь. Вы единственные, с кем я знакома, — бесстрастно сказала я, когда они подошли. — Месье Лермонтов, надеюсь, Вы простите мне, что я забрала Вас у Вашей возлюбленной, — он ничего не сказал. Мы пошли к «Кладезю познания добра и зла». Он представлял собой изящную вазу. Мои кавалеры опустили туда свои синие сердечки, и, как назло, покраснело сердце у Мартынова. — Вальс, — кивнула я дирижёру. Лермонтов не показал ни единой эмоции. — Вы верите, что это знак судьбы? — спросил у меня Мартынов, когда мы принялись вальсировать. — Я верю, что синий лакмус становится красным в кислой среде, — сказала я. Он промолчал, но хотя бы его самодовольную улыбку стёрло. — Не думаете же Вы в самом деле, что это волшебство? — спросила я. — Тогда я вынуждена Вас расстроить: в воду добавили уксус, — Мартынов продолжал молчать и удалился после двух кругов. В дальнейшем на балу не было ничего интересного. Мы с Лизой тихо просидели в стороне. Я поймала несколько заинтересованных взглядов, возможно, причиной их возникновение стала пропажа Мартынова. Мишель смеялся со своей барышней и с радостью принимал участие в какой-то игре, где девушкам завязывали глаза. Обидно было, что, когда пришла пора расходиться по каретам, Лермонтов до последнего делал вид, что не знаком с нами, и проводил нас к своему экипажу только тогда, когда простился с возлюбленной. Пришла пора усаживаться, однако на горизонте не оказалось Кирилла. Я была вынуждена пойти его искать и сказать ему в далеко не мягкой форме, что нам пора ехать. Наконец мы все сели в карету. — Тебе же сказали: быть рядом. Где тебя носило? Вот сейчас бы мы уехали, а ты бы остался со своей ненаглядной! — пожурила я Кирилла, хотя Лермонтов подумал, что это я ему, поэтому обернулся и округлил глаза. Заметив это, я поспешила исправить ситуацию. — Нет-нет, Михаил Юрьевич, это я не Вам, это я своему невыносимому братцу! — и я толкнула Кирилла в бок, получив такой же толчок от Лизы. Лермонтов отвернулся и снова сделал вид, что нас не знает. Карета медленно катилась по ночной дороге. Жили мы на самой окраине города, поэтому добираться до дома пришлось долго. Я поглядывала в окно, но, кроме темных силуэтов, ничего разобрать было нельзя. — Что Вы сказали о нас? — спросила я у Мишеля. — А разве я что-то должен был говорить? — ответил он мне, даже не повернув голову. — Наверное, у нас должна быть одна легенда, — вставила Лиза, за что я пихнула ее в бок. Лермонтов посмотрел на неё и что-то проговорил очень тихо, позже добавил громче: — И какая у нас легенда? — Вы знакомый нашего отца, — сказала я, чтобы закончить этот неприятный для всех разговор. В этот момент карета затормозила. Первым вышел Кирилл и удалился, не подав никому руки. Мишель вышел следом и помог нам с Лизой спуститься. Мою руку он задержал в своей несколько дольше, что, признаться, было приятно. Мы вошли в дом, Марфа постелила нам с Лизой в комнате для гостей, а Кириллу — в зале. Мишель пожелал всем спокойной ночи и ушёл. Кирилл просто ушел молча. Какая невоспитанность! Лиза легла и не захотела со мной поговорить. Я не стала её трогать. Я легла, но никак не удавалось заснуть. День был наполнен эмоциями, к тому же нужно было решить, что делать дальше. Промучавшись в постели около часа, я решила пойти на улицу и подышать свежим воздухом. Я вышла на крыльцо в одной ночной рубашке. В горах по ночам холодно, но от этого мороза мне было даже приятно. Приятно вновь оказаться там, где живет мое сердце, приятно вновь вдыхать этот воздух, чистый и бодрящий, приятно осознавать, что мечты сбываются, какими сумасшедшими они бы ни были. Я встретила его, моего Мишеля, и пусть сегодня я видела его с другой, он навсегда останется только моим. Ни одна девушка не любила его так сильно, как я. И мне верилось, что удастся показать это ему. Я не говорю, что заслужила его любви или что-то подобное, но я здесь, в девятнадцатом веке, не просто так. Мое сердце томится в предвкушении, замирает, когда рядом он. Даже сейчас мне страшно произнести его имя в слух. Так я простояла долго, облокотившись на перила. Я понимала, почему Лермонтов так любит (употреблять в моей ситуации прошедшее время непозволительно) Кавказ. Кавказ — это свобода и отрешенность, граничащая с гордым одиночеством. Мне бы тоже хотелось выразить всю свою любовь к этим горам, однако писать картины я не умела, а стихи получались «неживыми». Вдруг я услышала чьи-то шаги сзади. Это был Мишель. — Вам тоже нравится смотреть на ночные горы? — спросил он. — Я люблю ночное время больше, чем дневное, и когда природа дарит такой завораживающий пейзаж, то непростительно им не любоваться! — Что Вы хотели увидеть на моем столе? Вы дважды побывали у него за сегодня. — Черновик «Мцыри», — честно ответила я. — Или «Героя нашего времени». — Вам нравятся эти произведения? — Больше, чем другие произведения литературы. — Читали ли Вы Пушкина? Он истинный гений. — По мне, так вы бóльший гений, — я повернулась к нему. Пыталась бороться с неистовым желанием положить голову к нему на грудь. — Вы слишком идеальны для этого мира… — Что Вы имеете в виду? — Пушкин был настоящим, но в нем не было загадки, к тому же он был слишком жизнерадостным… — Неужели Вас не трогает его «Евгений Онегин»? — Я знаю, что Пушкин — Ваш кумир, а «Евгений Онегин» — любимое произведение. Но войдите в мое положение, Вы — мой кумир, а Ваши произведения — мои любимые. — Право, так совсем неинтересно. Вы знаете обо мне все. О чем же нам разговаривать? — А Вы хотите поговорить? — Вы интересный собеседник! — Нет, — я снова облокотилась на перила. — Я ничего о Вас не знаю. Что мне до заключений людей, что Вас не видели! Давайте обсудим Ваши произведения… — Расскажите о себе, — попросил Лермонтов. — Но начните с причины, почему Вы не спите? — Потому что боюсь проснуться у себя дома… Это приключение слишком идеальное, чтобы быть правдой… — А Вы совсем другая, право, совсем не похожи, на ту девушку, что с утра теряла при мне дар речи, — он усмехнулся. — Я просто к Вам привыкла, — я улыбнулась. — А Вы так похожи на того Мишеля, в которого я в… — я чуть не сказала «влюблена». Я совсем забыла об обещании себе, что он первый признается. — Я имела в виду, которого описывают у нас, там… — что-то мне подсказывало, что Лермонтов обо всем догадался, но так как он все-таки был джентельменом, то не подал вида. — Пойдёмте… — поэт взял меня за руку. Мы пришли в его кабинет. Несколько листов валялись на полу, перо лежало, а не стояло в чернильнице, окно было растворено настежь, оттуда доносилось стрекотание ночных насекомых. — Вы хотели увидеть черновик «Мцыри»… — Лермонтов открыл какой-то чемоданчик, поковырялся там и достал мне стопку белых листов. — Хотите, я подарю Вам их? — Было бы здорово, — я аккуратно провела пальцами по черновикам и вдохнула запах бумаги, а затем начала листать, разыскивая свой любимый момент. — Мне тоже нравится исповедь Мцыри, — заметил Мишель, стоявший в лунном свете рядом с кроватью. — Откуда Вы… — я подняла на молодого человека восхищенные глаза. — Вы хотели посмотреть, с какого раза я написал Ваш любимый момент, иначе зачем Вам подлинник? Я положила листы на стол, подошла к поэту и шепотом начала: — «Ты слушать исповедь мою Сюда пришел, благодарю. Все лучше перед кем-нибудь Словами облегчить мне грудь…» ** Я закрыла глаза и хотела продолжить, но автор меня опередил. — «Но людям я не делал зла, И потому мои дела Немного пользы вам узнать, — А душу можно ль рассказать?» *** Мишель взял мои руки в свои. — «Я мало жил и жил в плену…» **** — так мы читали долго. Когда закончили, он произнёс: — Не думал, что мне удастся встретить родственную душу когда-нибудь, а тем более в лице барышни! Я рад, что в будущем девушки не хуже, а даже лучше, чем сейчас. — Не все, Михаил Юрьевич… — Право, мы с Вами читали мою поэзию под луной, и Вы знаете всю мою биографию — для Вас я просто Мишель, — я была тронута. В мыслях я легко его могла так назвать, но на деле язык не поворачивался. — Не могу, — прошептала я. — Я слишком Вас уважаю, чтобы называть иначе. — Рассвет брезжит. Пора спать. Спасибо за вечер, — он отдал мне обещанные листы, и я довольная пошла к Лизе. Я аккуратно пробралась к своей постели. Моя подруга спала, и, к счастью, я ее не разбудила.