Speculum

Сегодня ночью мне не спалось. Мне было так хорошо от времени, проведённого с Мишелем. Однако трудно признавать, что его сердце принадлежало не тебе, а той, с которой он танцевал на балу, и ты никогда не займёшь её место. И не займёшь не потому, что не достойна, а лишь потому, что не хочешь разрушать чужое счастье. Что им до меня? Я свалилась как ком на голову, люблю человека, который меня не знает (и никогда не узнал бы). Но от этого мои чувства становились ещё сильней. По моей щеке катилась слеза, она упала на подушку, оставив темное пятно. Я понимала, что нужно заснуть, потому что впереди ещё один день в чужой обстановке, чужом доме, чужом времени. Я поняла, что мне не уснуть. Встала с постели, оделась и подошла к окну. Вдали розовел рассвет, а это подразумевало скорое начало нового дня. Я вышла на кухню, Марфа уже что-то готовила. Меня поразило, что делала она это практически бесшумно. — Мери, Мери! Извините, что разбудила Вас… идите скорее спать! — женщина засуетилась и стала направлять меня к выходу. — Марфа Степановна, мне не спится, и Вы здесь не при чем. Готовите Вы совершенно бесшумно. И если меня угораздило проснуться, то уж точно не Вы были тому виной, — она засмущалась и стала перебирать в руках полотенце. — Михаил не любит, когда я шумлю. Он говорит, что это сбивает с мысли, лишает… как его… вдохновения. Вот и пришлось приноровиться. — А что Вы готовите? — спросила я, надевая фартук. — Мери, что Вы делаете! Не собираетесь же Вы в самом деле! — я подошла к Марфе и взяла ее за руки. — Конечно, я помогу Вам. Вам ведь тяжело каждый день готовить, убираться, пока мы бездельничаем. Можно я помогу Вам в знак благодарности за все, что Вы сделали? — я увидела, как на ее глазах блестели слезы. — Я собиралась варить кашу и испечь блинов. — Можно я приготовлю блины? — Марфа с недоверием на меня посмотрела. Видно было, что она не хочет мне отдавать это задание. — Барышня и готовить! Ни за что! Что о Вас другие скажут? Что скажет Михаил, если узнает? — А мы ему не будем говорить, — я улыбнулась и взяла за руку женщину. — Не бойтесь, я умею готовить, — Марфа все ещё не доверяла мне, но она привыкла подчиняться воле господ, мне было жалко её из-за этого. Мы стали готовить. Марфа периодически на меня поглядывала и тяжело вздыхала, качала головой и иногда повторяла: «Ах, если господин войдёт». На кухне было чисто. По бокам стояли два больших стола, около которых висели высушенные травы, печка находилась напротив двери. В многочисленных деревянных шкафчиках можно было найти, наверное, все, что угодно: крупы, варенья, соленья, муку, специи (а они на Кавказе очень ароматные). В подвале хранились рыба, мясо и молочные продукты. Было видно, что, несмотря на ссылку, Мишель питался хорошо. Я посмотрела в окно, отодвинув обыкновенную белую занавеску, уже было светло. Настала пора поднимать Лизу, однако я решила сначала закончить с блинами, чтобы не подвести Марфу. Я замешала тесто, как меня учила бабушка. — Марфа Степановна, а Михаил Юрьевич любит тонкие или толстые блины? — спросила я, просеивая в бежевую глиняную чашку с нарисованными цветами муку. — Толстые, дочка, — ответила она мне. — Спасибо! — с этими словами я ещё раз всё перемешала, чтобы не было комочков. Будущие блины я поставила рядом с печкой. Марфа показала, как нужно их жарить на незнакомой для меня поверхности. Пару раз она всё-таки тяжело вздохнула, глядя на тесто, и снова повторила: «Эх». Я понимала причину ее тревоги: здешних барышень не учили готовить, и Марфа воспринимала мою помощь как очередную прихоть богатой девочки. Для неё было неважно, что мы из будущего, мы для неё гости ее господина, а значит — равны с ним по положению. Размышляя таким образом, я пожарила все блины, положила их на красивую белую тарелку, которую мне выдала Марфа, и полила их маслом. Женщина предложила мёд, однако я сказала, что Лиза его не любит, а вот блины — очень даже. Марфа вошла в положение и дала мне несколько ягод для украшения. — А как Вы смотрите на то, чтобы взбить крем? — спросила я. Марфа снова испугалась, но мой положительный опыт с блинами вселял ей больше уверенности в моих способностях. Она согласилась. Я отделила белки от желтков, взбила первые до крема, добавила сахар. Марфа стояла рядом и наблюдала за моими действиями. Наверное, ей никогда не приходилось готовить крем из белков. Получившееся угощение мы выложили в хрустальные вазочки. Несколько ложек я положила на блины, а сверху добавила голубику и малину. Ягоды были замороженными, поэтому на них ещё блестели кристаллики льда. Получилось очень красиво. Я поблагодарила Марфу, она извинилась, что не доверяла мне. Я улыбнулась, отдала ей фартук и сказала, что нужно идти поднимать Лизу. Женщина улыбнулась и сказала: «Иди-иди, дочка». Я вышла в коридор на цыпочках, чтобы никого не разбудить. Не удержалась и заглянула в комнату к Мишелю. Он был очень красив, когда спал. Поэт лежал на спине, положив одну руку под голову, а другую — на одеяло. Лицо его было спокойным, Мишель даже чуть-чуть улыбался: наверное, ему снилось что-то приятное. Меня поразило, что волосы его ничуть не спутались, он мог прямо сейчас встать и пойти на бал. Рука Лермонтова зашевелилась, и я поспешали удалиться, чтобы он меня не заметил. Придя в нашу комнату, я обнаружила прямо противоположную картину: поперёк кровати лежала Лиза, одеяло упало на пол, поэтому закрывало только одну ногу моей подруги. Про причёску и говорить нечего: мне предстояло как следует расчесать её волосы, чтобы птицы не подумали, что Лиза украла их гнездо. Я аккуратно подошла к постели подруги и потрогала ее за плечо. — Лиза, просыпайся, пора вставать, — тихонько произнесла я, чтобы не напугать подругу. Она поморгала глазами, села на край постели и потянулась. — Который час? — спросила Лиза, зевнув. — Половина девятого, — ответила я, поднимая скомканное одеяло с пола. Марфа дала нам свежее белое постельное белье, которое рисковало превратиться в чёрное после Лизы. — Половина девятого! — со стоном произнесла моя подруга и упала лицом на подушку. — Вставай, Лиз, мы не на отдыхе! Тем более пока ты соберёшься, завтрак уже остынет. — А что на завтрак? — спросила Лиза, не поднимаясь с подушки. — Встанешь — узнаешь, — я заправила свою постель и сложила одеяло Лизы. — Вставай! — я резко дернула ее за плечо. — Ну, вот что ты за человек такой! — она бросила в меня подушкой и поднялась. Я просто поймала летящую вещь и вручила её обратно. Лиза заправила свою постель. — Что-то случилось? — поинтересовалась подруга, заметившая, что я не отвечаю на ее выходки. — Нет, я всю ночь не спала, поэтому день будет разбитым. Жених на новом месте не приснился! — я попыталась пошутить. — Потому что спать надо, а не колобродить! — Лиза слегка стукнула меня кулаком в плечо. Затем последовали водные процедуры и переодевание. Со всем этим можно было справиться быстрее, однако из-за усталости я не могла ничего делать моментально. Выходя из комнаты, я столкнулась с Мишелем, который тоже уже был одет, как и вчера, в мундир. Он ему очень шёл! Зелёный, с красной подкладкой и золотыми пуговицами с гербом, он нравился мне ещё на портретах, а вживую выглядел просто великолепно. Так вот, мы столкнулись, я быстро подняла голову и прошептала поэту: «Entschuldigen Sie, bitte*». — Почему Вы сказали это на немецком? — обратился ко мне Лермонтов. — Ну, у вас в девятнадцатом веке принято извиняться на не русском языке. Французского я не знаю, пришлось воспользоваться немецким. — Вы серьёзно не знаете французский? — Я нет, зато Лиза знает, — поэт посмотрел на меня с недоумением. — Я обязательно расскажу Вам о системе образования в двадцать первом веке, как только предоставится возможность! С этими словами мы вошли в столовую, где вкусно пахло овсяной кашей и моими блинами, хотя сейчас они и были на кухне. Каша стояла в белых тарелках и привлекательно дымилась, Марфа всем нам положила по кусочку масла, и оно красиво растеклось жёлтым цветом по крупе. Мишель отодвинул мне стул и помог сесть. Скоро вошла Лиза, чуть позже — Кирилл. Лермонтов, видимо, думал, что наш названный брат последует его примеру и поможет другой барышне занять своё место. Однако Кирилл просто сел на стул рядом с Лермонтовым, потому что наверняка ему не хотелось находиться в нашем обществе. Я отметила, что Кирилл был как-то подозрительно весел. Неужели вчерашняя девушка растопила его сердце? Лиза сама села рядом со мной. Она даже не поднимала глаза на своего возлюбленного, только ковырялась в каше ложкой. Я в который раз замечала, что Лиза может быть леди, однако происходит это волшебное превращение только в присутствии противоположного пола. За завтраком мы ни о чем не разговаривали. Стояла тишина, поэтому можно было насладиться пением птиц за окном. Марфа спросила, нести ли чай, на что хозяин дома сказал, чтобы она подавала его только гостям, потому что ему нужно отлучиться. Я расстроилась. Мои блины рисковали остаться не попробованными Мишелем. Марфа, заметив мое расстройство, сказала тихо своему господину: — Михаил, десять минут никого не устроят. Тем более блины сегодня как Вы любите. А ещё моя хорошая знакомая поделилась рецептом крема. Мишелю ничего не оставалось, кроме как согласиться. Марфа пошла к кухне, обернулась и подмигнула мне, я улыбнулась и кивнула ей головой еле заметно, чтобы поэт ни о чем не догадался. Лиза встала и собрала тарелки. Она была достаточно трудолюбивой девушкой. Всякая уборка не обходилась без неё, поэтому и сейчас она не стала отступать от традиций. Последней она забрала посуду Кирилла, тот даже на неё не взглянул. Лермонтов молча проводил её взглядом, потом поднял брови и повернул голову на меня. В его глазах можно было прочитать вопрос: «Почему она это делает?», но, скорее всего, он был риторическим. Марфа накрыла чай и принесла блины, которые ей удалось сохранить тёплыми. В вазочках подали крем и варенье. У Мишеля вновь возник немой вопрос. — Попробуете блины? — спросила Марфа у Лермонтова. — Разве что только один, — с улыбкой ответил он. — И Вы угощайтесь, — обратилась она к Кириллу. Он лишь коротко кивнул. Хорошо, что не закатил глаза в очередной раз. Лиза взяла блин, но съела только половину, варенье сегодня она не трогала, а крема съела всего одну ложку. Плохой знак, если у неё портится аппетит. Значит, вчерашняя девушка задела не только Кирилла. Мишель попробовал блин, по его выражению лица я поняла, что он что-то заподозрил. Либо он ему понравился, либо наоборот. Я надеялась на первое. Тарелка стояла около меня, потому что я была последней, кто брал блин. — Мери, Вы будете ещё? — обратился ко мне возлюбленный. Я отрицательно покачала головой и протянула ему тарелку. Когда Лермонтов ее принимал, он нарочно коснулся моей руки и погладил её. — Марфа, блины и правда очень вкусные! — сказал Мишель. — Я же говорила! А Вы оставаться не хотели. Чай был очень горячим, поэтому пришлось ждать, пока он остынет. И в то время как Кирилл и Мишель спокойно пили, мы с Лизой просто сидели, потому что ни она, ни я не любим такой. Лермонтов все-таки с нами простился и ушёл. Я понимала, что ему нужно побыть в одиночестве. А вот скорый уход Кирилла заставил меня насторожиться. — Братец, не уходи надолго, а то вернёмся домой без тебя! — крикнула ему я. Он или действительно не услышал меня, или сделал вид, что не услышал. В любом случае Кирилл ничего мне не сказал. — Оставь его, пожалуйста, — тихо произнесла Лиза. Мы помогли Марфе помыть посуду, хотя она снова сопротивлялась и говорила, что это не то, чем должны заниматься юные барышни. Я ещё раз поблагодарила её за то, что она задержала Лермонтова. — Ну что, Лизок, пойдём дальше рассказывать всем состав нарзана? — спросила я, надевая свою накидку. — А, может, найдём занятие повеселее химии? — Что может быть веселее химии? — с недоумением спросила я, когда мы уже вышли на крыльцо. — Действительно! — сказала Лиза и закатила глаза. — В любом случае, кроме как к источнику, нам идти некуда! Давай-давай, нарзан нас ждёт, круг почета сделать мы должны! — я подтолкнула Лизу вперёд, и мы бодрой походкой направились по знакомой дороге.