Speculum

— Мери, Вы здесь? — спросил Лермонтов, стуча по открытой двери нашей с Лизой комнаты. Я сидела и вышивала, переживая, что мою подругу потащило на улицу, потому что «наконец-то прохладно». А если она заболеет? Чем мне её лечить? Об этом она не подумала. — Конечно, Мишель, заходите, — я отложила пяльцы и пошла к двери. Лермонтов появился в проеме с улыбкой на лице. — Значит, Мишель? — он был доволен. — Мне всё-таки удалось переступить через себя, — я опустила глаза вниз и, кажется, покраснела. — Вы не против, если я составлю Вам компанию? Я видел, что Елизавета вышла… — Конечно, нет! — я улыбнулась. Мишель сел рядом со мной на диван. Спокойствие, окутавшее меня, когда я только села вышивать, не испарилось. К счастью, я не была Лизой, ноги которой тряслись, стоило ей только случайно встретиться с Кириллом на улице. — Ещё раз спасибо за вчерашний вечер, — сказал он. — Так приятно поговорить с человеком, который близок. Мне ещё ни разу не удавалось это. — Я рада, — тепло ответила я. Душу мою действительно переполняло счастье, поскольку мне удалось сделать Мишелю приятно. В ней как будто бы что-то теплело с каждым мгновеньем. — Не хотите ещё поговорить? — С удовольствием! — Вы получили мою записку? — я бросила быстрый взгляд на пяльцы, потому что там на обратной стороне было спрятано его послание. — Я подумал, что человеку, знающему обо мне всё, нетрудно будет узнать один из моих псевдонимов. — Вы не ошиблись, — я улыбнулась. — Как Вы догадались, что это я приготовила блины? — У Марфы они никогда такими не получались. Елизавета была готова достаточно поздно — значит встала нерано. А Кирилл не похож на человека, умеющего готовить. Остаётесь только Вы. Но почему… почему Вы решили помочь крепостной? У вас в будущем есть крепостные? — Я сделала это в знак благодарности за всё, что она для нас совершила. А в будущем крепостного права нет, мы все свободны и практически равны. Однако в бедных странах многие работают на других людей подобно вашим крепостным, — поэт покивал головой. Кажется, ему действительно было интересно. Являлся ли он одним из тех, кому не терпелось узнать своё будущее или кто предпочёл бы остаться в неведенье? Если бы возможно было узнать грядущее с помощью конверта, в котором лежал бы лист с важными событиями и датами, открыл бы он его? Только сейчас я догадалась, что я и есть его конверт, а мои знания о нём, специально запрятанные в самых отдалённых уголках памяти, — его лист. — Наши девушки не умеют готовить, — отметил мой возлюбленный и усмехнулся. — А жаль! — Чтобы оправдать ваших девушек, могу сказать, что у нас тоже не все умеют готовить…, а многие просто не любят. Я не считаю плохим свой утренний поступок. Да, он противоречит вашим нормам этикета, но, кроме Вас, об этом ведь никто не узнал! — я заволновалась. Мишель взял меня за руку. Последнее время он это делает чаще обычного, и, признаюсь, мне это безумно нравится. Я мечтала об этом столько лет.       Раньше мы с Лизой в шутку беседовали с ним, точнее — с его духом. Мы поворачивали голову вправо и говорили что-то вроде: «Мишель, скажите ей, что она сумасшедшая». Или перед контрольной обещали прийти к нему: «Мишель, у нас сегодня контрольная по истории, ждите меня». Однако сейчас я действительно могла поговорить с ним, повернув голову вправо. И порой мне казалось, что всё это — не что иное, как сон. Сон маленькой девочки, так страстно мечтающей о собственной сказке со счастливым финалом и скрывающей все свои чувства. — Я ничуть не хотел смутить Вас этим. Извините меня, я лишь желал выразить своё восхищение. Ваш поступок характеризует Вас с самой лучшей стороны, — он улыбнулся, я сделала то же самое в ответ. После паузы он продолжил. — А что Вы ещё умеете готовить? Не сочтите за дерзость мою просьбу, но мне хотелось бы, чтобы Вы ещё что-нибудь мне приготовили, — поэт на мгновение замолчал, видимо, стыдясь своей просьбы, потому что его щеки слегка порозовели. Это было очень мило. — Всего один раз… — на выдохе закончил Лермонтов. Я придвинулась к нему ближе. — Конечно, я могу приготовить любое блюдо, которое Вам нравится, если у Вас есть рецепт. А если нет, то как Вы смотрите на рулет с малиновым вареньем? — он смущенно улыбался и не поднимал на меня глаза. — Мишель! Чего Вы стесняетесь? Вы приютили нас, поверили нам, когда любой другой отвёл бы нас к доктору. А главное, Вы терпите нас со всеми нашими особенностями, когда с удовольствием предпочли бы одиночество. Неужели Вы подумали, что я откажу в таком пустяке? Я положила руки ему на плечи, но, испугавшись, что в девятнадцатом веке, подобный жест запрещён, поспешила убрать их. Сердце моё пропустило пару ударов. Неужели прямо сейчас всё, что строилось, разрушится в мгновенье ока? Неужели всё так стремительно закончится, так и не начавшись? Неужели все мои мечты станут руинами? Масса мыслей роилась в моей голове, не давая покоя душе. Поэт наконец поднял на меня глаза. — Что… что это было? — Попытка Вас утешить. Извините, я ещё не до конца свыклась с новыми правилами. Прошу, не сочтите меня за легкомысленную девицу… — я не договорила, потому что Мишель взял мои руки в свои. Этого я уж точно не ожидала. — За что Вы всё время извиняетесь? Вы не сделали ничего плохого! Вам не нужно извиняться за своё существование, услышьте меня. Все мы просто люди со своими правами и слабостями. И я не считаю Вас легкомысленной. Поверьте мне, даже самые чопорные барышни оказываются легкомысленнее тех, кто не стыдится засмеяться или первой начать разговор! — Лермонтов улыбнулся, и моя тревога испарилась. — Я думала, Вы другой… — тихо проговорила и опустила глаза. Мишель засмеялся. Неужели весь тот образ, который порой захватывал весь мой разум, словно войско — крепость, разрушится? Мне сделалось страшно, что я влюблена в того, кто окажется совершенно не таким, отличным от моих представлений, основанных на скудном количестве фактов из книг. В того, с кем пару раз представляла вечер. Я представляла, как мы, читая книги, сидели около камина на уютном диване с мягкими подушками. Я была укрыта тёплым пледом, а он периодически грел своими чувствами и руками мои ледяные. — Каким же я был в Вашем представлении? — его глаза заблестели. — Таким, как Печорин: не готовым раскрыть свои чувства другому человеку, холодным циником, — я посмотрела на него, желая найти подтверждение или опровержение моей теории. — Все мы носим маски, — спокойно отметил Лермонтов. — Я вынужден носить такую… весьма непривлекательную. Понимаете, я не встречал ни одного человека, который стал бы мне добрым другом или верной возлюбленной, то есть того, кто поддержал бы меня, выслушал, кому можно было бы раскрыть душу. Вы знаете мои юношеские годы: я был готов любить, унижаться, однако никто не нуждался в этом. Из юнкерского училища я вернулся другим: холодным и одиноким. Печаль, поселившаяся в моей душе ещё в детстве, окрепла. У меня не было ни одного близкого человека, чтобы её развеять. — Почему Вы мне это рассказали? — Рядом с Вами мне ни к чему носить свою маску, потому что Вы знаете обо мне абсолютно всё. Мне не удастся ничего скрыть, поэтому я вынужден говорить правду. А вот о Вас я не знаю ничего. Мишель, сам того не зная, преувеличил мои знания о нём. С одной стороны это сыграло мне на руку, потому что я могла познакомиться с ним поближе, однако с другой понимала, как это сложно для него. Открыть свою душу, чтобы в ней читали, для каждого нелегко. Проще состоять в отношениях с приятелями — с теми, кто лишь чуть ближе, чем незнакомец.       Я понятия не имела о том, что он чувствовал, поскольку в биографиях были написаны исключительно сухие факты. Почти ни единого упоминания о его душе. А она, как я уже заметила благодаря нескольким беседам, была действительно красива. — Мне нечего Вам рассказать, кроме того, что Вы мой любимый писатель и поэт. И я восторгаюсь Вами как личностью, меня в Вас привлекает всё. Мне даже хочется быть на Вас похожей. Ваши произведения полны глубоко смысла и написаны невероятно филигранно. — Вы снова говорите обо мне. Конечно, приятно слышать подобное, но расскажите о себе! — У нас всё иначе, нежели чем у вас. Придётся затронуть много тем, — я наклонила голову и отвела взгляд в сторону. — Дорога в тысячу миль начинается с маленького шага. Начните, а темы для разговора найдутся сами. Более того, ко многим мы будем возвращаться неоднократно. Вы умная девушка, возможно, даже умнее, чем некоторые наши юноши, отучившиеся в лицеях. — С чего Вы взяли? — он снова улыбнулся. — Моя… — Мишель начал водить глазами по комнате, странно улыбаясь. Видимо, искал подходящее слово. Затем повернул ко мне голову. — Партнерша, — выговорил он, косясь на меня. Я рассмеялась. — Вы можете называть её возлюбленной! Конечно, он мог называть ее возлюбленной, ведь Сушкову, Иванову и Лопухину я же пережила. Меня совсем не задевало то, что Лермонтов влюблён не в меня. Мы с ним стали близкими друзьями, как мне показалось, ну или очень хорошими знакомыми за эти два дня. А большего мне не надо. Я находилась рядом с ним, и от этого мне было хорошо.       Лермонтов с недоумением на меня посмотрел. Я почувствовала, как его рука вспотела, поэтому он поспешил убрать её из моей. Поэт отодвинулся и посмотрел на меня, глаза его больше не блестели. — Михаил Юрьевич, извините, — я не могла смотреть ему в глаза. Снова перешла на имя и отчество, чувствуя вину. — Я сказала это, не подумав. Просто Марфа… — теперь ещё и Марфу подставила… — Что Марфа? — Она сказала, что Вы готовились к встрече с возлюбленной на балу, — я готова была провалиться сквозь землю. Он как-то странно повеселел, от чего мне стало страшно, и теперь уже отодвинулась я. — Так у неё все мои партнерши становятся возлюбленными! Она случайно не хотела меня женить? — Хотела… — тихо произнесла я. Лермонтов резко встал и хлопнул, улыбаясь. Я выпрямилась и вздрогнула. — Все понятно! Марфа не отступает от традиций! Мери, Вы сами знаете, что жениться — не про меня. А долго я находил слово, чтобы назвать эту девушку только потому, что ни одно другое, кроме как партнерша, ей не шло! В этот момент зашла Лиза. — Ой, я, кажется, не вовремя. Я пойду… — она уже развернулась, чтобы уйти, однако я сказала ей, что Мишель направлялся к выходу. Он вошёл в положение, потому что вид у Лизы был неважный. До ужина подруга просидела на кровати, поджав ноги, и не разговаривая со мной. Есть Лиза не пошла, а когда я вернулась, то она уже спала. День выдался не из легких. Я накрыла её одеялом, которое снова упало, и погладила по голове. Сама же я разложила постель, но ложиться не стала. Зажгла свечу и вышивала, пока в дверном проёме не появился силуэт Лермонтова, который протягивал мне руку, приглашая на крыльцо. — После дождя холодно, — отметил он, надевая мне на плечи свой мундир. У меня снова сбилось дыхание. Сам он был в рубашке и ничего потеплее не надел. — Не воспринимайте всерьёз наш недавний разговор! Я видел, как Вы смутились. Забудьте, как страшный сон, — он улыбнулся. — Вы действительно никогда не женитесь? — Вы знаете мою биографию и вполне способны сами ответить на свой вопрос, — поэт сказал это так спокойно, будто бы сам знал ответ. — Поговорим о любви? Вы верите в любовь? — «Я презираю мужчин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой!» * — я улыбнулась, Мишель усмехнулся. — Неужели всё так, как Вы сказали? — Знаете, хотелось бы, чтобы это было так, — я облокотилась на перила. — Меня всегда окружало множество поклонников, к которым я не испытывала никаких чувств. Мне нетрудно подойти и завязать разговор, а потом общаться на любые темы. И ещё год назад я могла бы с уверенностью сказать Вам, что действительно так думаю, но… — я остановилась, потому что не знала, стоило ли продолжать, но Лермонтов аккуратно положил свою руку на мою, я вздрогнула, и он поспешил ее убрать. — Но я влюбилась, — я подняла на него глаза. Лицо его было спокойным и заинтересованным. — Знаете, влюбилась по-настоящему в человека, который меня не знал. И пока все эти сплетники презирали его, я презирала их. Они не могли увидеть в нём достоинств, для них он так навсегда и остался загадкой. — Неужели Вам удалось его понять? — теперь усмехнулась я. — Конечно, нет! Чужая душа — потёмки, — я наклонила голову. — Однако попытки продолжались. Мне хотелось думать, что я поняла его, мне пару раз даже удалось себя в этом убедить. Но кому, как ни Вам, понимать: всё, что говорится о человеке из чужих уст, зачастую ложь? Создав себе образ, никто не хотел копать глубже, чтобы понять мотивы его поступков, — я замолчала. Тишина длилась долго, я не поворачивала голову в сторону Мишеля. Он ходил по крыльцу и тоже молчал. Вдруг я почувствовала, как Лермонтов взял меня за руку. Я обернулась. — Я уверен, что если бы Ваш возлюбленный узнал Вас, то, несомненно, ответил бы взаимностью. Вы… вы действительно любите этого человека со всеми его недостатками? — его голос слегка дрогнул. Возможно, Мишель мысленно себя ругал за это. Конечно, он понял, что речь шла о нем, но нам обоим нравилась эта игра в чувства от третьего лица, ведь всегда легче говорить «не о себе», в то время как твой выдуманный персонаж более походит на тебя, чем порой ты сам. — У него их нет, — спокойно ответила я. — У человека не может не быть недостатков, — заметил Мишель. — Вы правы, но если человека любят, то он становится идеальным в глазах возлюбленного. — Неужели? — Любили ли Вы когда-нибудь? Наверное, нет, если задаёте мне такой вопрос. — Люблю… — тихо ответил поэт. — Хотя до этого мне казалось, что я не способен любить. — Неужели те, которым Вы посвящали стихотворения и дарили свои ухаживания, могли разуверить Вас в возможности любить своим отказом? — горячо произнесла я. — Несчастные… Они не понимали, от чего отказываются! Возможно, Вы любили их сильнее, чем кто-либо после Вас… — я снова замолчала. — Мери, я не хочу, чтобы этот разговор кончался, однако время близится к полуночи, и я не позволю, чтобы из-за меня Вы снова не спали всю ночь. Вы очень красивы, — последнюю фразу он проговорил после некоторого молчания. Поэт поцеловал мою руку, и мы вошли в дом, где разбрелись по своим комнатам. Краем глаза я отметила, что Лиза лишь притворяется, что спит.

***

Я вскочила, тяжело дыша. Сердце колотилось так сильно, что можно было даже не прикладывать руку к груди, чтобы услышать ритм. Это был кошмар, всего лишь кошмар. Я упала обратно на подушку, укрылась одеялом и попыталась заснуть. Минута… Две… Три… Двенадцать… Не получалось. Я посмотрела направо. Луна тускло освещала комнату, её луч падал на белую простынь Машиной кровати, которая, к слову, была пуста. Я медленно встала, стараясь как можно меньше шуметь, и потрогала постель, она оказалась холодной. А это значит, что Маша ушла достаточно давно. Я тихо старалась идти ко входу в комнату, но доски предательски поскрипывали. Спящий человек их не услышал бы, а вот бодрствующий — да. Дверь была открыта настежь, и я выглянула в коридор. По голосам поняла, что на крыльце стояли двое. Я узнала… Машу и Лермонтова? Кажется, они о чём-то спокойно беседовали, разговаривая так тихо, что я ничего толком не могла расслышать.       Дверь зала была немного приоткрыта, и сквозь крошечную щёлочку мне удалось рассмотреть свисающую с дивана руку Кирилла. Марфа Степановна тоже спала, потому что завтра она наверняка встанет рано. Если честно, она мне понравилась. Женщина была приятной, и я думаю, мы с Машей скоро с ней подружимся. Мы не очень знакомы, но уже сейчас она напоминала мне мою бабушку.       Пока я отвлеклась на минуту или две, пытаясь разглядеть Кирилла, раздались шаги. Маша и Лермонтов приближались к нашей комнате. Я, стараясь наступать как можно реже, быстро добралась до кровати и легла, укрывшись одеялом. Закрыла глаза и притворилась спящей. По шагам я догадалась, что Лермонтов, чья походка была более тяжелой, направился дальше, в свою комнату. Маша же зашла в нашу. Она лишь прикрыла дверь, поскольку щелчка не было. Подруга легла в кровать. — Ну, я же знаю, что ты не спишь, — вдруг прошептала Маша, когда дверь комнаты Лермонтова закрылась. — Хватит притворяться, — я открыла глаза. — Даже тётя Оля верит тебе, а я — нет. Понимаешь, да? Твоя маман не всегда может понять, спишь ты или нет. Я же вывожу тебя на чистую воду за пару секунд. — Всё, хватит, хватит. Можно подумать, я специально. Не буду же я смущать твоего Мишеля. Ну, рассказывай, о чём вы там говорили. — О любви, — это была насмешка судьбы? — А ты-то чего не спишь, чудо? — Мне приснился кошмар. Аж сердце чуть не выпрыгнуло. Было очень страшно, — я опустила глаза. — Как ты там говоришь? «Девк, ты совсем ко-ко?», да? Так, трусиха, ложись. Тоже мне, малюта, — наши головы коснулись подушек, и Маша с закрытыми глазами протянула мне руку. — Давай мне свою ласту, — я вложила свою ладонь в её и попыталась заснуть. Но снова не получилось. Выпустила Машину руку. Подруга видела, вероятно, уже десятый сон. Я перевернулась на спину. Лежала просто так уже около двадцати минут, когда меня посетило странное желание. Я медленно и аккуратно встала и вышла из нашей комнаты, направляясь в зал. Там безмятежно спал Кирилл. Обычно нам снится то, о чём мы мечтаем или переживаем, чего боимся. Что же видел он? Своих родных? Дом? Марию с бала? Он был так красив. Я любовалась им недолго, а потом меня посетило ещё одно желание, но куда более странное, чем первое. Наклонилась над Кириллом, заправив волосы за уши, чтобы не потревожить его. А если он сейчас проснётся, что я ему скажу? Он разговаривал во сне, и поэтому я пришла разбудить его? Бред. Но… Храбрых ждёт удача, ведь так? (Ну, или сумашедших). Я поцеловала Кирилла в лоб. Я сделала то, чего с замиранием сердца ждала шесть лет. Кто же знал, что всё так выйдет? — Спи, мой хороший, — шепнула я. — Пусть тебе не снятся кошмары. Тихо вернулась в нашу комнату. За окном было всё так же темно, звёзды сверкали на небе и… кажется, в моих глазах. Улеглась в кровать и закрыла глаза. На душе было так легко, и через пару минут я, счастливая, уже заснула.