Speculum

Я внезапно проснулась через некоторое время после ночного путешествия в зал к Кириллу. У меня немного болела голова. Прежде я не вскакивала ночью. Зевнула и протёрла глаза, повернув голову к окну. На улице было всё так же темно, а значит прошло совсем немного времени. Тусклый лунный свет попадал к нам в комнату через окошко, закрытое лишь ажурными белыми шторами, а не плотными тёмными. В доме Лермонтова было тихо: все спали. Села на кровати, свесив ноги, и в глазах вдруг потемнело на пару секунд. Как только всё прояснилось, я приблизилась к часам, висевшим в нашей комнате. Присмотрелась к расположению стрелок. Всё верно: прошло всего три часа. Я вернулась обратно и попыталась уснуть. Задремала. Однако снова проснулась минут через пятнадцать, поскольку головная боль значительно усилилась. Мне определённо нужно было подышать свежим воздухом. Приняла сидячее положение. Руки мои тряслись, и я даже не могла облокотиться на них. Через минуту встала и поняла, что ноги меня не держат. Я накинула на себя лоскутное покрывало, закуталась в него и с трудом дошла до входной двери. Уже хотела её открыть, но поняла, что ключ не поворачивался. Мне было тяжело стоять. Чувсвовала себя куклой, которой срочно требовалась подставка. Еще около десяти секунд я пыталась отпереть эту злополучную глупую дверь, списывая неудачи на трясущиеся руки, когда поняла, что она уже открыта. Я толкнула её и вышла на освещённое тусклым фонарём крыльцо. Там стоял Кирилл. Я бы, разумеется, ушла, не будь мне так плохо. Он так и не заметил, не услышал, как я появилась на крыльце. Кирилл был одет в пижаму, выданную Марфой, и фрак, спасающий от холода. Волосы его находились в беспорядке. Это немного удивило меня, поскольку в школе он следил за ними и поправлял, если появлялась необходимость. Почему он не спал? Ему приснился кошмар? Мне бы хотелось его успокоить, однако я понимала, что он снова меня оттолкнёт. А на что я надеялась? Глупо и неразумно верить в то, что мы станем дружками и он будет рассказывать мне все свои секреты.       Он смотрел куда-то вдаль, как будто мог хотя бы что-нибудь там разглядеть, и, видимо, думал о чём-то или ком-то. Интересно, о чём он размышлял? О том, как бы скорее попасть домой? Всякий на его месте, кроме влюблённой Маши, желал бы этого. О Марии? Понравилась ли она Кириллу, или ему было просто скучно? Я склонялась к первому варианту: полагаю, он не стал бы общаться из вежливости. — Привет, — тихо сказала я. Он резко обернулся, не ожидая увидеть кого-либо здесь в столь раннее время. Половина его лица осветилась фонарём. Мне стало неловко, что потревожила его. Я с трудом стояла, поэтому, приблизившись к краю крыльца, села на него. Можно было не бояться, что покрывало испачкается, поскольку Марфа мыла здесь пол каждый вечер. Я облокотилсь на перила. — Привет, — ответил мне он. — Почему ты не спишь? — спросила я Кирилла, повернув к нему голову. Ответом мне послужило тихое поскрипование половиц. — Прости, — прошептала я ему вслед, хотя прекрасно знала, что он не услышит. Я легла на пол: мне стало хуже. Мне не хотелось будить Машу; сделаю это, если мне станет совсем плохо. Я прикрыла глаза и уснула. Я не увидела ни единой краски, лишь бепроглядную тьму. Сон мой продлился недолго, и через некоторое время я приняла сидячее положение. Застонала. А потом прилегла снова. Последующий час до того, как начало светать, проходил однообразно: я дремала минут семь-десять, а потом вставала от головной боли, тихо постанывая. Когда сделалось совсем плохо, я всё-таки нашла немного сил, чтобы встать, и направилась в комнату будить Машу, по пути опираясь на стены.

***

Сон мой прервала Лиза, которая встала над моей кроватью и сказала, что ей нехорошо. За окном было очень раннее утро, когда уже светло, однако можно увидеть медленно затухающие звезды, а рассвет ещё не начинал брезжить. Я мысленно ругала себя за то, что отпустила подругу так надолго под дождь, и теперь она заболела… из-за меня. Я быстро вскочила с кровати, зажгла свечи и закрыла дверь, чтобы никого не разбудить. Лиза лежала на кровати, закутавшись в одеяло. Лицо у неё было розоватым, глаза нездоровыми, к тому же она шмыгала носом. Я приложила свою руку к ней на лоб — он был огненным. — Да у тебя жар! — вскрикнула я. — Лиза, представь, что я врач. Скажи свои симптомы, — я села перед ней на корточки и взяла ее руки в свои. — У меня, кажется, озноб, и нос заложен… Мне трудно стоять: ноги подкашиваются. Мне и сидеть-то трудно, — Лиза чихнула. — А голова не болит? — Очень сильно, — моя подруга прикрыла глаза. Ее действительно трясло. — Слава Богу, гайморитом ты не страдаешь. Будем надеяться, что это не он, — я убрала одеяло с Лизы, она хотела сопротивляться, однако я сказала, что при ознобе нельзя кутаться и нагонять температуру ещё больше. Она понимающе кивнула и свернулась калачиком. Мне было больно смотреть на мучения подруги. — Лиз, мне нужно сходить на кухню и приготовить тебе лекарство. Утром я попрошу Мишеля, чтобы он послал за доктором. Но там снова собирается дождь, — я увидела тучи в другом окне. Они синели вдали и направлялись прямо на Пятигорск. — Боюсь, придётся лечить тебя самой. — Лиза испуганно на меня посмотрела. — У нас нет антибиотиков, поэтому все зависит от твоего настроя. — Может, подождём врача? — Простуда — это вирусное заболевание. Нам нельзя терять времени! Сейчас я приду и буду обтирать тебя водой. Надо узнать, где у Мишеля находится градусник… Лиза, подожди меня пять минут, — подруга понимающе покивала. Я босиком вышла в коридор и почувствовала, как по ногам дует ветер — значит, где-то открыта дверь… или окно. Догадка поразила меня, и я аккуратно заглянула в комнату Лермонтова. Он сидел, согнувшись, за столом и что-то быстро писал. Окно было распахнуто. Главное, чтобы ещё и он не заболел. Я хотела было спросить про градусник, однако понимала, что не нужно сбивать поэта с мысли. Может быть, прямо на моих глазах рождается новый шедевр, который я буду читать в двадцать первом веке со слезами на глазах, даже не догадываясь, что была свидетельницей его рождения. Я на цыпочках прошла на кухню. Поставила на огонь воду и принесла клюкву. Ягоды помяла, добавила немного сахара, чтобы не так противно было пить, затем переложила это в кувшин и залила кипятком. Помимо клюквенного морса, бабушка рассказывала о луковом настое. Я всегда не особо верила в чудные свойства растений в борьбе с вирусами, однако, оказавшись в данной ситуации, я вынуждена была вспомнить не только названия антивирусных препаратов. Я мелко нарезала луковицу среднего размера, положила её в банку, добавила две ложки мёда и поставила рядом с печкой, чтобы образовывался сок. Заключительным этапом пока у меня было набирание воды для обтирания. К сожалению, в доме вода кончилась, и пришлось выйти на улицу. Там было свежо, поэтому я накинула шаль Марфы. Путь к месту, где мы брали воду, проходил мимо окон Мишеля. Я боролась с желанием посмотреть в его комнату, однако времени было мало, поэтому пришлось отложить дела сердечные ради подруги. Набрав воду в глубокую тарелку, я пошла назад домой. Уже начинал розоветь рассвет, горы окрашивались в восхитительные цвета, выпала роса. Я услышала, как отодвинули стул — Мишель пошёл спать. Главное — не встретиться с ним в доме. Я взяла морс и бокал и отправилась к нам с Лизой в комнату. Она снова лежала в одеяле. — Лиза! Я же сказала, чтобы ты вылезла! Что ты как маленькая! — громким шепотом ругалась на неё я. — Мне плохо, — простонала подруга. — Лиза, — я села к ней на край кровати, — вот клюквенный морс, выпей его, он поможет против температуры. А я пока схожу за полотенцем для обтирания. Я снова вышла в коридор и вернулась обратно уже с чашкой и полотенцем. — Лиза, сейчас будет неприятно, — предупредила её я и легонько провела мокрым полотенцем по её ноге. Лиза хотела её отдернуть, однако я не дала этого сделать. — Помни, самое лучшее лекарство — сон, поэтому я положу тебе на лоб полотенце, а ты спокойно спи. Мне нужно принести тебе лекарство, которое я буду давать тебе три раза в день. В восемь, в два и снова в восемь. — Что за лекарство? — Лиза поморщилась, заранее представляя себе что-то противное. И чувства её не подводили. — Лук с мёдом. — Я так и знала, что это слишком сказочно — пить только вкусненький клюквенный морс, — заныла она. — Не люблю мёд… и лук… и болеть… Ну болеть люблю, когда школу пропускать можно, хотя маман редко оставляет дома. А сейчас не можно, поэтому не люблю. — Лекарство не должно быть вкусным! — я вынула Лизино одеяло из пододеяльника и отдала последний ей. — Вот, это тебе, чтобы укрыться. Озноб спал? — Угу… — с закрытыми от усталости глазами произнесла Лиза. Она засыпала. Кое-как я надела своё платье. Впереди был ещё один день. В моих руках жизнь Лизы. Я сделаю все, чтобы её вылечить, иначе мне не жить. Я услышала чьи-то шаги. Задула свечу, вышла в коридор и аккуратно прикрыла за собой дверь. Это Марфа готовила все для завтрака. Она жестом позвала меня к себе. Я вынуждённо улыбнулась и пошла на кухню. — Доброе утро! — поприветствовала я Марфу. — Барышня, на Вас лица нет! Вы опять не спали всю ночь? Я скажу этому негоднику, чтобы не… — я приложила палец к губам и замотала головой. — Марфа, Лиза заболела. Я приготовила ей лекарства… можете мне дать, пожалуйста, градусник? — Градусник? — Термометр. То, чем меряют температуру… — А, сейчас-сейчас. Слова-то у Вас какие… — она полезла в шкафчик, откуда достала термометр, который мало отличался от наших ртутных градусников. Женщина протянула его мне, и я покрутила его в руках. — Ну здравствуй, гидраргирум! — со вздохом произнесла я. Марфа отошла от меня подальше. — Это «ртуть» на латыни, — пояснила я. Марфа, видимо, уже привыкла к тому, что не понимает меня иногда. Я чувствовала себя Печориным, а она была моим Максим Максимычем. Я протерла глаза и тяжело вздохнула. — Марфа, простите меня, пожалуйста, я не смогу сегодня помочь с завтраком. Лиза не выйдет, поэтому на неё не накрывайте. — Что же такое! Есть-то надо, и так вон, одни кожа да кости… — забурчала женщина. — Марфа, отварите ей бульон, пожалуйста, а я пойду посмотрю, как она. Я вышла из кухни и столкнулась в коридоре с Лермонтовым, который, оказывается, уже встал. Глядя на него, я никак не могла понять, отдохнул он за ночь или нет. По Лизе, например, сразу было видно, когда она выспалась и когда — нет. Кожа под её глазами, от природы синеватая из-за близко расположенный вен, становилась ещё более синей. Мишель же в этом плане являлся настоящей загадкой: невозможно было понять, спал ли он два часа или восемь-девять. — Доброе утро! — поприветствовал меня Мишель. Я кивнула головой. — Что-то случилось? — видимо, на мне действительно не было лица. — Лиза заболела… — коротко ответила я. — Какой ужас! Я велю послать за лекарем… только… сейчас дождь, не думаю, что он согласится прийти. — Знаю, что это звучит странно и, может быть, в какой-то степени даже пафосно, — заметила я, — но я готова сама взять на себя ответственность за жизнь Лизы… — я потупила взгляд. Конечно, врач необходим, я это понимаю. Но Лермонтов сам по дождю не пойдет, а отправит Марфу. Она наверняка заболеет, а лечиться моими методами не захочет. Брать на себя ответственность еще и за Марфу мне не хочется. Если рассмотреть вариант, что женщина останется здорова, и врач все-таки придет, то он все равно не скажет ничего путного, поэтому звать его бесполезно. Я посмотрела на своего собеседника. Поэт стоял, наклонив голову на бок и подняв одну бровь. — Вы все такие странные в своём двадцать первом веке? — Нет, только я! — ответила достаточно резко. Меня вообще легко вывести из себя. Когда что-то идет не по моему плану, мне хочется рвать и метать. А сейчас все не только идет не по плану, а готово оборваться трагедией. — Позвольте же мне идти. У меня пациент. — Но Вы не лекарь, — Лермонтов продолжал перепалку достаточно спокойно. — И Вы не лекарь, как это поможет Лизе? — Предполагаю, что никак, поэтому советую послать за врачом. — Мишель, поверьте мне, я знаю, что делаю. Я переболела в детстве всякими ангинами, простудами и прочим, поэтому знаю, как следует лечиться получше ваших врачей. — Вы всегда такая самоуверенная? — Нет, только в критических ситуациях! — Барышня девятнадцатого века никогда бы мне так не ответила! И стояла бы, опустив глаза. А Вы… — Лермонтов собирался погладить меня по щеке, но мне было не до телячьих нежностей, поэтому я отстранилась и ушла в комнату к Лизе. Мне приходится часто прятать свои чувства. У меня вообще позиция, что разум всегда должен главенствовать над сердцем. Ум и холодный расчет — залог успеха. Но в те нечастые моменты, когда хрупкая романтичная натура, тихо дремавшая в глубинах моей души, напоминала о себе, все мое укрепление, бережно создаваемое трезвыми мыслями и убеждениями, падало и разбивалось на осколки. Вот и сейчас мой внутренний голос как будто стучал кулаками в грудную клетку (наверное, поэтому там было так тяжело) и говорил, что я была слишком груба с Мишелем, что нужно вернуться и стать той милой Машей, которой я являюсь по вечерам.