Speculum

Я тихо вошла к Лизе. Она не спала, только неподвижно лежала на кровати с широко открытыми глазами, уставившись в потолок, на лбу у нее образовались складки от сдвинутых бровей, а губы были приоткрыты. Такое поведение не было свойственно ей. — Лиза! — воскликнула я и бросилась к подруге. — Что случилось? — я принялась щупать её лоб, но она, подобно маленькому ребенку, отпихнула мою руку и отвернулась на другой бок. — Все нормально… — буркнула она. — Ну и кого ты хочешь обмануть? У тебя что-то болит? — Нет… я не из-за болезни… — Лиза привстала, шмыгнула носом, потёрла глаза и положила голову ко мне на плечо, я приобняла ее и попыталась уложить в постель. — Почему… почему он так со мной? — подруга подняла на меня глаза. — Он же все прекрасно знает… бессердечный… чем она лучше меня? Чем? Она такая же, как и все барышни здесь. Ему доставляет удовольствие меня мучить, видеть мои страдания. А теперь, когда я в таком непривлекательном виде, он вообще на меня не посмотрит! — Лиза снова шмыгнула носом и легла на подушки. Я не стала ничего говорить конкретно по этому поводу, списав всё на её состояние. Такие неадекватные мысли просто не могли прийти в здоровую голову Лизы. Я только отметила, что хороший настрой — залог быстрого выздоровления, и дала луковый настой, который она, поморщившись, выпила. — Постарайся заснуть, — я погладила её по голове. — Ты уйдешь? — спросила меня Лиза, вцепившись в мою руку, и посмотрела на меня такими жалобными глазами, что у меня не было другого выхода, кроме как остаться. — Конечно, нет! На кого я тебя брошу? — Ты даже не пойдешь завтракать ради меня? — в глазах моей подруги были такой восторг и благодарность, что я не могла разрушить ее уверенность. — Я же не вы с Мишелем, чтобы из еды делать культ! Можно один прием пищи и пропустить. Поспи, Лиз, я буду рядом, — я взяла руку подруги, и она закрыла глаза. За окном сгущались тучи. Вся природа, пришедшая в столь… печальное состояние, как бы сочувствовала Лизе. Подруга заснула, я поняла это, потому что она выпустила мою руку из своей и засопела. Ее мирный сон лишь изредка прерывался кашлем, отчего я замирала и вслушивалась. Я слышала, как Марфа накрывает на стол и как Кирилл идет по коридору. В эти минуты мне казалось, что обитатели дома совершают свои ежедневные дела особенно громко. Подобно заботливой матери, я боялась за Лизин сон. Я неподвижно сидела у окна и совершенно непроизвольно произнесла: — «Тучки небесные, вечные странники! Степью лазурною, цепью жемчужною…»* — «Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники С милого севера в сторону южную,» ** — я услышала голос Мишеля. Обернулась и приложила палец к губам, встала и тихо вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. — Завтрак уже накрыт, отчего Вы не выходите? — Я была с Лизой, обещала ей, что не уйду… — шепотом ответила я. — Но Ваша подруга спит. Не думаю, что она была бы сильно против, если бы Вы поели. — Я не голодна… Вообще о еде думаю в последнюю очередь. Сейчас у меня одна дума… — я закрыла глаза и приложила пальцы к вискам. — Вам плохо? — голос Лермонтова дрогнул. Он хотел взять меня за руку, однако не решился. — Нет. Просто немного голова кружится. Такое иногда бывает. — А если это голодный обморок! — Мишель, в самом деле, я же не месяц на воде просидела. Я просто не позавтракала! Лермонтов приблизился ко мне и взял за руку. Сердце моё, некогда холодное, словно камень, забилось быстрее. Раньше я рассматривала его исключительно как мышечный орган, прекачивающий кровь ритмичными сокращениями. Сейчас же, после встречи с Мишелем, оно стало целым цветущим тайным садом с очень высокими стенами, пробраться куда было достаточно сложно. — Мери, идем, Лиза позовет Вас, если ей будет нужно. Вас надо непременно покормить. — Мишель, я… — Т-щ-щ-щ, не разбудите Елизавету! Он потащил меня за локоть на кухню. Что за двадцатишестилетний ребенок? Однако, признаться, это было очень мило. Его забота заставляла меня улыбаться, и в душе распускались цветы. — Марфа, смотри, кого я привел из лазарета! Мери-таки согласилась поесть! — Барин, барышня выглядит не особенно счастливой по этому поводу, — заметила Марфа, наливая мне кашу. Кирилл неподвижно сидел с чашкой чая. Бросив в мою сторону беглый взгляд, он поспешил опустить глаза. А потом снова поднял, но смотрел уже не на меня, а как бы сквозь, в коридор, словно кого-то ожидая.       Мишель отодвинул мне стул рядом с Кириллом, потому что не подозревал, что мы с молодым человеком далеко не приятели. Лермонтов сел напротив меня и продолжил есть начатый до этого пирожок. Какой-то он чрезмерно веселый, меня это пугает. Надеюсь, пирожки без опилок.***       Я стала ковыряться ложкой в каше, потому что еда не лезла мне в горло, но пристальный взгляд поэта заставил меня съесть первую ложку. Я положила щеку на руку и вздохнула. С горем пополам мною была съедена вся тарелка. Мне это напоминало времена моего детства, когда бабушка не отпускала меня из-за стола, пока я не съедала всю порцию. Я отвернулась от Мишеля, потому что, если бы так продолжалось и дальше, он заставил бы меня съесть пару пирожков.       Кирилл все так же сидел с чашкой чая, не сменив позу. Лермонтов встал (я принципиально на него не смотрела) и объявил: — Сегодня я вынужден вас покинуть, моему полку приказали принять участие в боевых действиях, поэтому ближайшую неделю меня не будет. Что характерно, Кирилл был вообще равнодушен ко всему, потому что он сидел все еще в этой же позе, не сдвинувшись ни на сантиметр. Но какая гамма чувств заиграла во мне после слов Мишеля! Мне было и страшно за него, и обидно, что он не сказал мне об этом, и я уже… скучала по нему? Я только замерла, потом медленно повернула к нему голову. Он был слишком прекрасен для меня: его военная форма ему очень шла, а карие глаза, которые так пронзительно на меня смотрели, были самой прекрасной бездной, в которую мне хотелось бы провалиться. Не будь здесь Марфы и Кирилла, я бы бросилась к нему на шею, умоляя никуда не уходить, хотя прекрасно знала бы, что с ним ничего не случится… — До свидания… — только проговорила я. Он ушел. Вместе с ним ушло мое все: я ничего не слышала, ничего не чувствовала, ни о чем не думала первые несколько минут. Я просто сидела с пустым взглядом и слегка приоткрытым ртом. Марфа усердно что-то терла. Когда сознание ко мне возвратилось, я заметила, что Кирилл придвинулся ко мне ближе. Он был не так плох, как мне казалось. Ему явно хотелось о чем-то спросить, но молодой человек терпеливо ждал, пока я приду в себя. — Маша? — неуверенно начал Кирилл. Я начала поворачивать голову голову к нему, все еще не отводя взгляда от невидимой точки, будто следя за кем-то. — Да? — А где… Господи, как её зовут-то… Лиза, что ли? Ну, подруга твоя… Мой мозг отказывался придумывать искрометный сарказм, поэтому я просто сказала, что Лиза больна. — Может, сходить за доктором? — Ну, ладно Лермонтов, а ты-то? Здесь медицина настолько плоха, что я знаю больше, чем этот врач! Кирилл молча отодвинулся. В этот момент к нам повернулась Марфа. Глаза у неё были на мокром месте. Я встала, чтобы обнять её. Она была такой настоящей, что подобная искренность не могла не подкупать. Не думаю, что Мишель был ей хорошим другом, но определенно она питала к нему самые теплые чувства. — Марфа, с ним ничего не случится… Все будет хорошо… — прошептала я. — Мери, я сварила Лизе бульон, — сказала она, вытирая глаза полотенцем. — Можете зайти ко мне после того, как покормите Лизоньку? — Конечно! Я обязательно подойду. Какие у тебя планы? — спросила я у Кирилла, однако, обернувшись, обнаружила, что его место пустовало. Я молча взяла баночку с бульоном. Баночка представляла собой глиняный горшочек, накрытый полотенцем. Я осталась одна, действительно одна, потому что ни один человек в этом доме сейчас не был в состоянии поддерживать меня. Кирилл равнодушен к нам, он наверняка уже ушел к своей даме сердца; Лиза болеет, ей не до меня, а Марфа слишком проста и прямолинейна, чтобы понять глубину моей драмы. Мишель… он просто ушел. Я осторожно прикрыла за собой дверь. В комнате было душно и пахло свежим бельем. Лиза спала неподвижно и продолжала изредка кашлять. Я села подле нее и взялась за свое начатое вышивание портрета Мишеля. За окном тучи превратились в бесконечное темно-серое полотно, сливающееся с очертаниями гор. Поднялся ветер, и маленькое деревце, растущее прямо около наших окон, начало стучать ветками в стекло. Это разбудило Лизу. Она медленно приподнялась на кровати и чихнула. — С добрым обедом! — сказала я. Мысленно глубоко вздохнула и приняла веселый вид, потому что Лизе нужно выздоравливать, а не любоваться на мою кислую физиономию. — Как самочувствие? — Мне лучше, но горло еще болит… — я подскочила к ней, расправила простынь, подала ей баночку с бульоном. — И все? — Извини, шашлыков и осетинских пирогов нет! Тем более тебе ничего нельзя, кроме бульона. Организм должен тратить силы на борьбу с вирусами, а не на выработку соляной кислоты в твоем желудке! — я ткнула ее пальцем в живот. — Сейчас поешь и прими луковый настойчик, а я заварю тебе горячий чай с медом. — Я хочу с вареньем! Я не люблю мед. — Варенье вредно влияет на воспаленное горло, как и лимон, поэтому мед, мед и еще раз мед, — я улыбнулась. — А чтобы тебе было приятнее ожидать чаек, расскажу тебе новость. — я села на пол рядом с кроватью так, что платье красиво расползлось. Лиза придвинулась ко мне. — Я нарушила обещание и сходила на кухню. Наш поэт распереживался, что я упаду в голодный обморок. Но это не самое главное… за завтраком Кирилл о тебе спросил! — на мгновение в глазах Лизы загорелся огонек, но потом она погрустнела и отвернулась к стенке. — Не думаю, что это он от чувств. Сама посуди, если кто-то из нашей компании исчезнет, есть шанс вообще не попасть домой… или он просто из вежливости. Нет, он всё так же равнодушен к нам. Мда, не на такую реакцию я, конечно, рассчитывала. Настроение мое еще более ухудшилось. Я сказала Лизе, что пошла разогревать самовар и что мне нужно зайти к Марфе. Она лишь кивнула и продолжила рисовать невидимые узоры на стене. Марфа сидела на кухне, сложив руки перед собой. Она так же была чем-то озабочена. Я поставила самовар и приготовила мед. — Марфа, Вы хотели меня видеть? Лизе уже лучше. Думаю, что после нескольких дней постельного режима она вернется в строй. — проговорила я, садясь напротив женщины. — Машенька, мне так за него страшно… — она поджала губы. Взяла её за руки. Не думаю, что она меня слушала, но я на нее за это не обижаюсь. — Он ведь мне как сынок родной. Да чудной он… не боится ничего… поди будет лезть на рожон…, а если ранят? — Марфа, с ним все будет хорошо! — попыталась подбодрить женщину я. Взгляд ее был где-то далеко, она сильнее сжала мою руку. — Машенька, дай Бог! — Марфа вытерла слезы и подошла к самовару. — Марфа Степановна, Лизе нужен чай, позвольте я отнесу ей его… С ним правда все будет хорошо. Я знаю… знаю слишком много… — она на меня посмотрела удивлёнными глазами. Я отрицательно помотала головой. — Спите спокойно, через неделю он будет на нашем пороге… — я налила в чашку кипяток, ошпарив палец, но не обратила на это внимание. Бросила чай и взяла мед. Я побежала в комнату к Лизе. Она пришла в себя и, сидя на кровати, рассматривала мое вышивание. — Красиво! — встретила она меня. Я быстро поставила ей чашку, мед и выбежала из комнаты, потому что больше не могла сдерживать слезы. Я вышла на крыльцо. Должна была начаться гроза, но дождь еще не капал. Где-то вдалеке сверкнула молния. Я плакала в голос, запрокинув голову назад.       То, что я знала, что с Мишелем ничего не случится сегодня, не означало, что мне не хотелось рыдать от знания того, что его не станет в один день. Его современникам, которые хотя бы как-то интересовались им, было во сто крат легче, чем мне: они не знают ровным счетом ничего о том, что произойдет с Лермонтовым. Они живут вместе с ним, не опережая время, они переживают за него сейчас и будут радоваться, когда он придет на порог дома. А я… я с содроганием сердца жду пятнадцатого июля и не хочу с ним расставаться. Для меня каждый день — очередное приближение к страшной дате, которое скрашивается недолгими разговорами. Я любила его сильно, но так и не смогла рассказать ему его будущее, ощущая это как предательство, как покалеченную жизнь дорого мне человека. Лиза предлагала его спасти, но куда нам идти? Мне семнадцать лет, родители не пустят в наш дом юношу, который старше меня на девять лет, и уж точно не поверят в наше путешествие. Портить отношения с семьей ради любви… заманчиво, но это в стиле бунтарок. Такое поведение было чуждо мне. И почему дома кажется все таким простым? Ведь я действительно жаждала этой встречи больше, чем ребенок жаждет подарка под ёлкой на утро после Нового года. Я люблю его, но не готова идти на жертвы. Тогда любовь ли это? Если нет, то почему я стою здесь и рыдаю из-за человека, с которым точно ничего не случится, но за которого я все равно переживаю? Если да, то почему я не готова спасти его? Не потому ли, что с его спасением потеряется сам образ, в который я влюблена? Хорошо рассуждать в одиночестве, потому что я прекрасно знаю, что стоит ему появиться рядом, я забуду обо всем на свете. От грустных мыслей меня отвлекли холодные крупные капли, упавшие на мои щеки, и раскат грома. Я поспешила в дом. Там на меня вопросительно посмотрела Марфа. — Просто я тоже за него очень… очень переживаю… Дождь… холодная земля…, а он, конечно, не будет себя беречь… — я поджала губы, а затем глубоко вздохнула. — Девочка моя… — Марфа меня обняла, в её объятиях мне стало на мгновение спокойнее. Мне стало лучше. Я пришла к Лизе. Она съела мёд и выпила чай. — Что с тобой? — Я не сказала тебе, — я сбросила с себя платье, оставшись в одной рубашке. Движения мои были резки, и я снова была готова разрыдаться. — Мишель… ушел воевать… и я… переживаю, скучаю, хочу встретиться… В химии нет формулы для этого, и ни один физический закон не объяснит этого… Только слово… одно слово… люблю… люблю я его, — я опустилась на кровать и закрыла лицо руками. — Я сама не понимаю, что со мной. Ведь я прекрасно знаю, что все с ним будет хорошо, но почему-то от этого не легче, — я упала лицом в подушку. — И после этого ты мне что-то говоришь по поводу Кирилла. Я могла бы предложить тебе поплакаться в рубашку, но ты не тот человек, который будет рыдать из-за подобной ситуации. Тебе нужно отвлечься. — Мне нужно перестать быть тряпкой! — Ну или так, да. Я легла на кровать. Глубоко вздохнула. Платье было ужасно тяжёлым. Ещё тяжелее были мои мысли. Они не оставляли меня ни на секунду. — Лиза, подыши луком… и еще поешь меда! — спохватилась я. — Меня стошнит от него! — она откинулась на изголовье. — Лиза, завтра тебе будет легче. А я пока тебя научу вязать.