Speculum

Лиза давно просила меня научить ее какому-нибудь рукоделию. Сейчас представилась замечательная возможность. Я сходила к Марфе, она все так же сидела за столом и на мою просьбу только указала пальцем на место, где лежат клубки и спицы. Мне действительно было ее жаль. Она сидела бледная, с красными заплаканными глазами и все думала, думала. Конечно, о Мишеле. Всем нам, Марфа Степановна, предстоит пережить ещё более ужасное известие, которые потрясёт нас, Столыпина, Раевского — всех тех, для кого Лермонтов что-то значил. И мы должны быть сильными. Я со вздохом взяла корзинку с рукоделием и тихо вышла, услышав, как Марфа тихо прошептала: — В такое время заниматься чем-то! — я ещё раз вздохнула, но ничего говорить ей не стала. Разве я могу что-то доказать? Я уже оповестила женщину, что все с Лермонтовым будет хорошо, но она меня не слушает, поэтому умываю руки. Я тихо вошла к Лизе, боясь разбудить ее, если она вдруг задремала, но нет. Моя подруга сидела на кровати, поджав под себя ноги и всё ждала меня. — Зачем ты вышиваешь его портрет? Тебе живого Мишеля мало? Как это у вас в химии называется, ди-Мишеля хочешь? — Скорее, это диоксид Мишеля. Потому что… Как бы пафосно это ни звучало, как бы это ни было похоже на сопливый пост из «Вконтакте»… Он мой кислород… — со вздохом произнесла я. От упоминания о поэте у меня снова сжалось сердце. Печаль, не надолго задремавшая у меня под влиянием новых забот, вновь дала о себе знать. Где он? Как он? Думает ли обо мне? Да, какая же я наивная. Так хочу, чтобы думал, чтобы я что-то значила для него. Но что я сделала, чтобы обо мне думать? Так, составила компанию. Не более. А что он сделал, чтобы я думала о нем? А он просто существовал, и своим существованием будоражил мое сознание. — Лиз, здесь, видимо, одни спицы. Жаль, крючком вязать удобнее! — с досадой произнесла я, копаясь в корзиночке с разноцветными клубками. Лиза покачала в ответ головой. Сама она тоже немного умела вязать им. И если бы крючок был здесь, подруга могла бы научиться более сложным элементам. Однако он отсутствовал, и теперь Лизе оставалось осваивать только азы вязания спицами.       Волосы мои не были собраны в причёску, поэтому их постоянно нужно было заправлять за уши. Видя мои мучения, Лиза поспешила прийти мне на помощь: — Иди сюда! — махнула она мне рукой. — Я заплету тебя. В чем Лиза была настоящей мастерицей — так это в прическах. Помню, как в школе наши одноклассницы всегда обращались именно к ней с просьбой заплести косы. И какие они у неё получались! И французская, и колосок, и обычная, и змейкой ползущая по всей голове. Да, доверить свою голову в руки такого мастера, как Лиза, мне было нестрашно. Я достала ленты и попросила их вплести, подруга обещалась выполнить мою просьбу. Они взяла расческу и начала аккуратно приводить мои волосы в порядок, начиная от кончиков. — К слову сказать, — начала она, — мне уже гораздо лучше. Хотя бы голова так сильно не болит. — Это хорошо! А то смотри мне, Мишель вернётся, ты мне его заразишь. И будете вы лежать валетиком на диване, а мне носись между вами, подавая одному мёд, а другому — лук! Замечательная перспектива, — посмеялась я. — Опять ты о своём Мишеле! «Лиза, у тебя все разговоры сводятся к твоему Кириллу!» — процитировала она меня. — Смотри, я ведь могу обидеться. — У нас впереди одиннадцатый класс. А там контрольные никто не отменял! — Согласна, обижаться невыгодно. Обижусь после школы! — Ну ладно тебе, я ведь любя. Лиза ещё пару раз кашлянула, попила воды, закончила мои косы и легла спокойно на постель. Я дала ей градусник, она покорно его вставила. Села рядом с ней и начала показывать, как делаются петли. Лиза заинтересованно следила за моими действиями, глаза её горели, и ей не терпелось попробовать самой. Наверное, те десять минут, которые нужно было держать градусник, казались ей целой вечностью. Наконец час настал, и она взяла спицы и клубок, а я успокоилась, потому что на градуснике было тридцать семь и четыре. Конечно, неидеально, но лучше, чем тридцать девять! — Маш, смотри, — она показала мне длинную голубую цепочку из петелек. Я готова была поспорить: Лиза снова думала, что где-нибудь косякнула. Однако на самом деле для первого раза получилось очень даже неплохо. Я похвалила ее, показав, как вязать следующий ряд, и велела сделать шарф, чтобы замотать им шею. Наверное, это слегка умерило ее пыл, потому что вязать она начала медленнее. Я сама не люблю шерстяные вещи, но куда деваться?       Пока Лиза возилась с вязанием, я принялась за вышивания портрета Мишеля. Конечно, ему было ещё далеко до законченного, но сквозь белую материю пяльцев на меня уже поглядывали его карие глаза, которые снова разбудили мысли о Мишеле и переживания о нем. Я уронила пару слезинок, они оставили темные пятна на материи и несколько мелких капель на нитках. Трясущейся рукой я провела по незаконченному портрету и прошептала: — Мой Мишель… Будь, пожалуйста, осторожен… Я готова была ещё долго сидеть в меланхоличном настроении, если бы солнечный луч не попал на мое лицо. Машинально я закрылась от него. Это было моей привычкой. Я никогда терпеть не могла яркий свет, загар и жару — все то, что порождает солнце. Лиза меня в шутку называла вампиром. Хотя у меня не было непереносимости жары, как у Лизы. Просто свет, день не казались мне такими романтичными, как таинственный полумрак, создаваемый тучами, свечение звезд и размеренный шум дождя. Мне даже стало немного досадно, что погода наладилась. Я посмотрела на часы и отметила, что стрелки приближались только к трём. Сердце мое чувствовало острую нехватку чего-то… или, скорее, кого-то. Лиза всегда являлась для меня хорошей компанией, пока я не была влюблена. А учитывая, что я ни разу влюблена не была, за исключением чувств к Мишелю, Лиза, разумеется, всегда являлась для меня хорошей компанией. Но сейчас мне не хотелось по обыкновению смеяться и сплетничать. Мне хотелось разговоров с ним, мне хотелось проникать в его душу и жить его мыслями. Я в первый раз скучала по кому-то; скучала так, как описывают в книгах: желание забиться в уголок и тихо стонать от пустоты в сердце, которую способен заполнить лишь приход дорого человека. Когда хочется лезть на стены, когда хочется убежать вслед за ним, когда хочется скорее встретиться. И я точно знаю, что самым счастливым часом в моей жизни будет час его приезда. Я совершенно не представляю, что мне делать в его отсутствие. Конечно, пока Лиза больна, и думать о бульваре и воде нельзя. Но потом… потом придётся выйти в свет, а там Мартынов, который наверняка захочет снова побыть со мной, там Кирилл, который вновь будет ухаживать за кем-то, разбивая сердце моей Лизе, и там не будет его… А без него мне ни один праздник не весел, и, кажется, уже ничего не мило. Лиза задремала, и я, воспользовавшись этим, вышла в коридор. Я глубоко вдохнула свежий воздух, и он, будто бы очистил мои мысли, мне даже на мгновение стало легче. Я заглянула в кухню — Марфы там не было. Я уже собиралась налить себе чай, как услышала чьи-то шаги в коридоре. Это был Кирилл. Он тоже пришёл на кухню. — Привет! — дружелюбно, но с грустью проговорила я. — Хочешь чай? — Кирилл уже сделал шаг назад в дверь. — Да не уходи ты! Я не кусаюсь. Меня изрядно выбешивала его манера испаряться, когда мы с ним начинали разговор. Ну, вот можно подумать, что если он мне скажет привет, то сразу случиться что-то страшное! — Привет, — буркнул он и сел за стол. Я налила себе и ему чай. Себе с лимоном и мятой, ему — без сахара. Пусть знает, как мне не здороваться со мной. Он отхлебнул и снова встал. — Вообще-то принято благодарить! — заметила я, рассматривая плавающий лимон. — Спасибо, — снова буркнул он, искусственно улыбаясь. — Сахар рядом с печью… — заметила, сделав глоток. Кирилл молча подошёл, насыпал себе ложку, размешал и снова пошёл к двери. — Почему ты с нами не разговариваешь? — решила попытать счастье я. — А о чем мне с вами разговаривать? — Кирилл явно был недоволен. — Например, о том, как отсюда можно выбраться? — Я похож на мага там, волшебника или шамана? — Нет. А я похожа на ведьму, которая нас сюда перенесла? — Иногда. Всё слишком хорошо для тебя складывается! Такого оскорбления я вынести не могла, но виду ему не показала. А молодой человек, воспользовавшись ситуацией, испарился в коридоре. Я нахмурилась и отхлебнула чая. — Нахал! — сказала я, резко встав со стула и поправив платье. — Ну и катись к своей… Господи, как её зовут-то… — передразнила я, вспомнив его утреннюю фразу. — Марии, тебя с ней тут и оставим! — я снова нахмурилась и села на стул. Причина моего гнева была понятна только мне: до этого я была убеждена, что мне удастся расположить к себе любого молодого человека. Теперь же мечты мои пали перед жестоким настоящим, и я пришла к осознанию, что мои чары действуют только на тех, кто хочет со мной общаться. Этот вывод привёл меня к другому — Лермонтов хотел со мной общаться. Я улыбнулась этому и снова отхлебнула чай.       Будучи в хорошем расположении духа, наверное, впервые за время, проведённое без Мишеля, я была уверена, что все самое плохое уже случилось и что хуже будет только двадцать пятого июня, а до этого ещё ого-го, поэтому можно ненадолго расслабиться. О, как я ошиблась!       Стоило мне пройти мимо входной двери, как я услышала громкий настойчивый стук. — Ну что ещё! У меня семнадцатилетний ребёнок спит. Молодёжь пошла! — пробубнила я себе под нос. Отворила дверь и замерла, как вкопанная: на пороге стоял Мартынов. Я на мгновение оторопела, потому что совершенно не ожидала его здесь увидеть. Безусловно, он был последним человеком, которого мне сейчас хотелось видеть. Стоял он с белой папахой в руке и в черкесском костюме, а сбоку висел почти до пола огроменный кинжал. Я усмехнулась, но сдержать улыбку мне не удалось: я понимала, почему Мишель дал Мартынову прозвище. Выглядел Николай действительно комично, но я не стала его расстраивать. К моему великому сожалению, улыбку Мартынов воспринял как мою радость от встречи с ним. Чтобы он не вошёл в дом, я поспешила затворить за собой дверь. — Ах, Мери! Я так рад, что Вы тоже рады меня видеть! Но я вынужден Вас расстроить: я не к Вам, а к Вашему и моему приятелю, — он весь так и светился. — Николай, я вынуждена Вас расстроить, — я снова вспомнила, что Мишель уехал, поэтому мгновенно погрустнела. — Михаила Юрьевича нет дома. Его вызвали в отряд, — Мартынов тоже опечалился. Такая печаль бывает, когда чего-то очень хочешь, а потом это не случается. — Как жалость… — растягивая, произнёс он, почесав затылок. — А отчего Вы не на войне? Я думала Вы находите ее достойным местом, чтобы показать своё мужество и храбрость! — он не услышал сарказма в моем голосе, и, наверное, это к лучшему. — У меня неладно со здоровьем, я планирую отправиться в поход позже, где-то в конце июля. Бьюсь об заклад, что Майошка через неделю, если не раньше, уж будет тут с каким-нибудь лже-кашлем! Не хочет воевать, барышня. — Не потому ли, что находит эту войну бессмысленной? — спросила я, облокачиваясь на перила. — Как можно находить войну бессмысленной? — искренне изумился Мартынов. Я не стала развивать мысль: зачем мне беседовать с человеком, у которого кинжал в четырнадцать раз больше мозга? — А у Вас какая болезнь? — Был ранен. — Сильно? — Не особо. — Отчего Вы не на войне? Не хотите воевать? Тогда не судите других, господин Мартынов! Я задела его самолюбие. Думала, что он тоже ответит мне колкостью, однако он молчал. Почему я его так не любила? Любила не в смысле чувств, а как человека. Мне было неприятно в нем все: от наряда до образа мысли. Хотя по сути он был приятный на внешность молодой человек: пышные бакенбарды, правильные черты лица, высокий. Все негодяи, к сожалению, обоятельны. Наверное, я просто не любила бакенбарды… Шутка. Я не могла симпатизировать человеку, который убьёт моего возлюбленного. — Мери, сегодня мы хотели устроить бал, Вы не составите мне компанию в качестве партнерши? — С радостью, — соврала я, Мартынов улыбнулся и уже хотел было радостно отправиться прихорашиваться (хотя куда уж сильнее! Он прекрасен с эти кинжалом). — Но Елизавета болеет! Я не могу оставить ее, — я изобразила — насколько это возможно — более правдоподобную грусть. — У Вас есть прислуга? — занервничал мой знакомый. — Да. Но прислуга — это не врач. — Вы тоже не врач! — Чем можно лечить простуду? — Эм… Не знаю… Мне обыкновенно врач выписывает все лекарства. — Постельным режимом, обильным питьем и вареньем! — сказала я. — Как видите, польза от меня есть. Кстати, совсем забыла спросить, зачем Вам Михаил Юрьевич? — Пришёл проговорить по поводу одного вопроса. Личного. Когда он приедет, дайте мне знать! Он снова на меня обиделся и ушёл, сказав «До свидания». А я так и стояла на крыльце, не понимая, что это сейчас было и почему оно мне не ничего не ответило на подколы. К вечеру ничего интереснее уже не произошло. Лизе про наш разговор с Кириллом я не рассказала, а вот с Мартыновым — поведала во всех подробностях. Как же она смеялась! Температура у неё снизилась, голова не болела, шарф вскоре был готов. Получилось немного кривовато, но для первого раза изумительно. Он был повязан на шею «для закрепления эффекта», чем было вызвано негодование Лизоньки. Мое вышивание перевалило за экватор, и я планировала доделать портрет к приезду Мишеля, чтобы подарить его. Ужин Марфа приготовила, но была она весьма неразговорчива и недружелюбна. Мы с Кириллом молча поели. Я хотела помыть посуду, но Марфа выгнала меня вон. После этого мне ещё сильнее захотелось к Мишелю. Вечером мы с Лизой попили чай, она улеглась спать, а я пошла в кабинет к Лермонтову. Не думаю, что он рассердился бы. На столе стояли маленькие часы, показывающие десять вечера. Я поймала себя на мысли, что в это время мы должны были бы разговаривать на крыльце, и мне снова стало не хватать моего поэта. В кабинете все было чисто, лежали какие-то черновики, перо рядом с чернильницей. Из окна лился тусклый лунный свет, оставляя узкую дорожку на столе и полу. Я не рылась в бумагах, хотя была уверена на девяносто процентов, что Мишель показал бы мне их. Я считала, что у всего есть границы, что если там есть что-то очень личное, то я не потревожу это. Я тихо вышла из комнаты и прошла к нам, где легла и морально приготовилась к новому дню.