Speculum

Дни тянулись долго. Слишком долго. Я никогда не думала, что время может течь подобным образом. Я ощущала себя запертой, хотя имела право делать практически все. Я не была птицей в клетке, потому что птица полна энергии и желания жить, но была истощённым узником, не желавшим уже что-либо делать. Я не считала прошедшие дни; шесть прошло, семь, десять или всего три — мне было совершенно неважно. Мысли мои заполнил Лермонтов: я думала, как он, что делает, когда вернётся, почему не пишет и о чем размышляет. Это глупо — надеяться хотя бы на мимолетное появление в его сознании. Я все больше становилась похожей на Лизу, считая, что недостойна Мишеля и что он совершенно обо мне не вспоминает. Однажды всю ночь я провела в его кабинете, вдыхая его запах, живя его мыслями и смотря на то, что видел он. Однако я заметила, что это все мертво без него, даже горы, которые приводили меня в немое восхищение, теперь казались всего лишь темными гигантами, разделяющими меня с любимым. Всё было одинаково: та же река, те же дома, то же общество. Казалось, Воды застыли, но только для меня, потому что молодежь вела довольно праздную жизнь, общаясь на пикниках, выходах в горы и балах, которые случались спонтанно прямо на бульваре. Мы с Лизой, естественно, не выходили в свет, чем вызвали, как потом выяснилось, немало вопросов, которых и без этого было предостаточно. Наше положение спасал Кирилл, который не пропускал ни единого мероприятия, на котором была замечена Мария. Лиза совсем оправилась через три дня и изъявила желание испить воды, чем повергла меня в шок. Оказалось, в ней уже несколько дней жила одна идея. И идея эта была проста: она хотела побыстрее выйти в свет, чтобы познакомиться с подругами Марии, дабы узнать больше о предмете ее томных вздохов. Однако, к сожалению, её интересный замысел пал жертвой жестокого бытия. Как только мы встретили Марию и её компанию, Лиза испугалась и мгновенно отказалась от своей идеи. Я потакала ей во всем, поэтому не стала перечить, сказала только «Воды, так Воды». А потакала я ей потому, что была равнодушна. Знаю, звучит страшно, но я не врала себе: меня совершенно не волновало, что делает моя лучшая подруга — моя единственная опора здесь. Мне было гадко, я ощущала себя чудовищем, но ничего поделать не могла. Единственное мое желание — видеть Лермонтова, прикасаться к нему, ощущать тепло его пальцев на своей руке, дрожать от его голоса, прекратить наконец-то мою «лихорадку», приняв новую «дозу». Конечно, подобное смущение я не могла показывать окружающим, поэтому по-прежнему оставалась веселой. Говорила, что Мишель вернётся целым и невредимым, но в душе у меня пылал пожар, на сердце было тяжело, как будто в груди находилось вовсе не сердце, а камень. Когда же все ложились спать, я наконец-то могла снять свою маску, дать волю чувствам. Но на исходе третьего дня у меня даже слезы закончились, поэтому я просто молча стояла на крыльце, вглядываясь в даль в надежде увидеть знакомый силуэт… Ах, Мишель. Люблю ли я тебя? Да, сильно. Чтобы понять это, мне пришлось сначала обрести, а потом потерять тебя. То, что со мной происходит, далеко от здравого понимания реальности, но если оно случилось, то это мой единственный шанс быть с тем, кого люблю, и я его не упущу. Портрет, который я вышивала, был закончен. Он стоял на тумбочке прямо напротив моей кровати. Когда я зажигала свечу, было ощущение, что он рядом. Сквозь тусклый свет на меня смотрели большие карие глаза. Единственные глаза, имевшие надо мной власть; единственные глаза, глядя в которые, я испытывала попеременно смущение и восторг; единственные глаза, в которые мне хотелось смотреть вечно… Когда моя грусть немного отступала, я мечтала, что смогу подарить этот портрет своему поэту и что благодаря этому Лермонтов не забудет меня.

***

Наступил новый день, который вряд ли мог бы чем-то отличаться от других таких же дней, проведённых без моего поэта. Я так часто в своих мыслях говорю «мой», «своего», хотя не имею на это никакого права. Думаю, что такое поведение позволительно влюблённым барышням, считающим, что объект их обожания принадлежит только им. Я воспользуюсь подобным заблуждением, потому что мне как никогда хочется быть рядом с тем человеком, которого люблю. Я села на кровати, почесав шею, на которой остались красные отметины. Они всегда немного устрашающе выглядели, и Лиза часто говорила: «Что? Графа Фон Кролика* приманиваешь?». Она постоянно каверкала его настоящую фамилию Фон Кролок. Подруга ещё спала — неудивительно, ведь сейчас было около шести утра. А ко мне как обычно сон не шёл, потому что я нервничала. Мои думы снова обратились к Мишелю: как он там? Последние дни я вставала и засыпала с мыслями о нем. Я никак не могла выветрить из головы воспоминания о наших прекрасных моментах. Их было немного, но они успели стать самым лучшим, что случилось со мной за семнадцать лет. Я посмотрела в окно. Над Машуком клубились облака. Надевать платье я не стала. Сегодня мой наряд с утра представлял собой корсет, натянутый прямо на ночную рубашку и выгодно подчеркивавший мою талию — достаточно естественную и не слишком узкую, и нижнюю юбку, которая обычно применялась для поддержания тяжёлого платья и которую не позволялось никому видеть. Юбка спускалась до щиколоток, оголяя мои ступни, рюши были нашиты только внизу, поэтому я не выглядела как ожившая кукла. Руки оставались открытыми. Ещё в начале нашего путешествия я была категорична в вопросах этикета, но сейчас… сейчас я встала на сторону Лизы. Конечно, я пока не была готова диктовать свою моду, но и показаться в коридоре в описанном наряде уже не казалось мне преступлением, требующего немедленной кары. Я вышла на кухню и заметила, что в доме необычайно тихо. Так тихо бывает только тогда, когда непременно должна разразиться буря. И этой бури я боялась. Предчувствие, что сегодня что-то произойдёт ни на секунду меня не покидало. От этого на сердце было тяжело, и я даже не могла глубоко вздохнуть. Марфа готовила завтрак. Поздоровавшись, я села за стол и как всегда предложила свою помощь.       Я делала это скорее из вежливости, нежели из-за настоящего желания помочь. Наверное, именно поэтому Марфа полюбила Лизу больше, ведь в отличие от меня моя подруга неизменно крутилась около неё, несмотря на протесты женщины. Хотя эти протесты, на мой взгляд, были весьма и весьма условны. Должно быть, они так спелись, поскольку Марфа играла для Лизы роль своеобразной бабушки, а Лиза для Марфы — внучки. В реальности же моя подруга была очень близка со своей настоящей бабушкой, а Марфа восполняла пробелы в своей жизни, потому что у неё самой ни детей, ни внуков не было. Мне нужно было хотя бы немного отвлечься от мыслей о Мишеле, поэтому я принялась убираться. — Барышня, Вы запачкаете костюм! — забеспокоилась Марфа. — Я аккуратно, — отозвалась я. — Ах, Маша, ну что же Вы за упрямое создание! — Марфа вздохнула и покачала головой. — Уже пора накрывать… — проговорила я, так как в доме послышалось оживление. Я помешала кашу, стёрла пыль и поставила чайник, пока Марфа расставляла тарелки. Я отметила, что нынче их было четыре, а не три. — Марфа Степановна, Вы будете завтракать с нами? Я спросила это, совершенно не подумав, что подобная формулировка может обидеть женщину. Я не была против, просто меня удивило, что крепостная будет завтракать за одним столом с людьми, которые стояли выше по положению, как и её барин. — Мишенька написал, что скоро должен возвратиться… Дальше я не слушала, что говорит Марфа, потому что данное известие, словно стрела, врезалось в мое сознание. В голове крутилась единственная мысль: он будет здесь. Женщина продолжала что-то делать, а я неподвижно замерла на месте не в силах даже пошевелиться. Сердце моё закололо, ноги стали ватными. Я снова его увижу и снова буду трепетать. Оказывается, любить не так страшно, как я думала. Наоборот, мне хотелось вновь чувствовать это волнение при виде Лермонтова. Мне казалось, что уже все догадались о моих чувствах к поэту, то есть Кирилл, Марфа и, возможно, Мартынов, и, скорее всего, даже сам Мишель. Но мне не было стыдно или неприятно, в конце концов мир не перевернётся от того, что кто-то узнает, что я люблю Лермонтова. Я даже не рискую своей репутацией или фамилией, а даже если бы и рисковала, то не делала ничего, что противоречило бы нормам. От раздумий меня оторвала Лиза, которая, словно лучик солнца, всегда врывалась в мою серую жизнь и делала ее немного светлее и радостнее. Она была босиком и в ночной рубашке, а волосы её растрёпались. Это свидетельствовало о том, что она только что встала. Мы отправились умываться, потому что вдвоём это делать веселее. — Ну что? Лермонтов не собирается вернуться к нам? Неделя уже прошла, а от него ни слуху, ни духу, — сказала мне подруга, набирая в ладони прохладную воду. На лице моем появилась глупая улыбка, которую я поспешила спрятать в полотенце. — Ой, да брось, Маш, все мы знаем, что ты его любишь. Главное себе в этом признайся, — заключила Лиза, не поднимая голову от тазика. Я облокотилась на стену и сдула упавший на лоб золотистый локон. — Да едет он. Марфа сказала утром. — Какое счастье! Наконец-то твоя физиономия изобразит что-то приятное, а не меланхоличное безразличие. — У меня нет меланхолии! — сказала я, переходя на другую сторону комнаты. — Именно поэтому ты все дни ни с кем не разговаривала? Лиза вскрикнула: ей в глаз, видимо, попало мыло. Она захныкала, и на ее щеках появились слёзы. Подруга закинула голову наверх и начала тереть глаз невымытой рукой, от чего ей стало ещё больней. Я набрала в руку воды и принялась аккуратно и бережно смывать мыло. Я спросила, лучше ли ей, и она кивнула головой.       Внезапно послышался топот копыт. — Это он! — восторженно произнесла я, обнимая Лизу за плечи и кусая губы. — Иди поприличнее оденься, а то я знаю тебя: сейчас обо всем забудешь, а у твоего Мишеля случится инфаркт «микарда» от того, что увидит нижнюю юбку барышни. — Ты права. Я ужаснулась и поспешила в комнату, где на кровати лежало все то же голубое платье с кружевами. Быстренько надев наряд, я поспешила выйти на улицу, чтобы встретить долгожданного хозяина дома. Только сейчас я заметила, что шёл дождь. А ведь в путеводителях пишут, что в Кисловодске триста шестьдесят солнечных дней в году! Дождь шёл мелкий и неприятный, несмотря на утро, на улице было темно, а тучи все сгущались и сгущались. Я увидела небольшую тёмную карету, стекла ее покрылись грязью — последствие путешествия по размытой горной дороге. Я издалека заметила, что Мишель ехал, положив голову на стекло, вид у него был необычайно грустный. Сердце мое сжалось, и в душе родилась тревога. — Мишель… — прошептала я. Ударил гром, заморосили капли, я мгновенно вернулась в дом, чтобы накинуть плащ, и уже через несколько секунд бежала по размытой дорожке.       Повозка остановилась, и я приблизилась к двери. От вида Лермонтова у меня на глазах навернулись слезы, потому что он был бледен и истощен. — Нет, нет, нет… — шептала я, стуча в окно. Поэт поднял на меня глаза, слабо улыбнулся и закашлял. Лермонтов открыл дверь и аккуратно спустился на мокрую землю. Я бросилась к нему. — Мишель, Вам плохо? — произнесла я, приобняв его за плечи. — Маша… — фраза поэта была прервана кашлем. Я не дала ему договорить. — Вы заболели? — я тяжело дышала и поджимала губы, чтобы не заплакать при нем. — Обычная простуда, через три дня буду на ногах, — Лермонтов снова слабо улыбнулся, и мы пошли в дом. Я подняла голову наверх, чтобы не дать пролиться подступающим слезам. Конечно, это романтично ухаживать за больным любимым, но, как по мне, романтичнее ходить под ночным небом и держаться за руки, то есть не переживать каждую секунду, что «обычная простуда» перерастет в пневмонию. На пороге уже стояла Марфа, которая при виде Лермонтова сама готова была упасть в обморок. Она заохала, забегала по дому, готовя постель. Я стояла на крыльце и смотрела за плавными движениями поэта. Он медленно снял мундир, расстегнул рубашку, но, обернувшись ко мне, застегнул ее обратно. В каждом движении Мишеля чувствовалась усталость. Я хотела помочь, но не знала, согласится ли он на мою помощь. Сердце предательски болело. Единственным моим желанием сейчас было сесть подле него и разделить его страдания. Я ничего не говорила и не подходила к Лермонтову близко, потому что не хотела ему надоедать своим присутствием. Стоя здесь, я подумала, что, наверное, не стоило бежать к нему навстречу. И почему люди так зависимы от чужого мнения? Что подумают? Что скажут? Мы сами загоняем себя в рамки, из которых рискуем не выбраться. Даже осознавая это, я все же беспокоилась, какого он обо мне мнения после этого. Тем временем проходивший мимо Кирилл сказал Лермонтову «Здравствуйте». Он не заметил ужасного состояния поэта либо, что более вероятно, сделал как всегда вид, что его ничего не касается. Следом за ним появилась и Лиза, которая наверняка специально пропускала вперед Кирилла, чтобы с ним не столкнуться. — Здравствуйте, Михаил Юрьевич! — задорно произнесла она. — Маша по Вам скучала! Она подергала бровями и улыбнулась поэту. Я покраснела и бросила боязливый взгляд на Мишеля. К счастью, он никак не отреагировал на эту выходку. Лиза не пошла на кухню, так как предпочитала есть после Кирилла. Что за глупая привычка не есть в присутствии возлюбленного! Можно подумать, он никогда в жизни не догадается, что барышня питается обычными продуктами, а не воздухом. Я бы повозмущалась по этому поводу, однако мои мысли были целиком посвящены Мишелю. Подруга вернулась в спальню, чем-то там погремела, потом пошла на кухню, а мы с Лермонтовым так и стояли в прихожей. Я решила первой нарушить молчание. — Мишель, я знаю, что не могу рассчитывать на подобное, — начала я, подходя ближе, — но я недавно вылечила Лизу и могу предложить свою помощь и Вам. Знаю, что у Вас есть полное право мне не доверять, но я не могу не предложить Вас полечить. Говоря это, я чувствовала себя такой жалкой и глупой, что готова была провалиться сквозь землю. Я смотрела в пол и боялась поднять глаза на Лермонтова. — Маша, — начал он, а я приготовилась к тому, что меня отчитают, как ребенка, совершившего проступок, — Это очень мило с Вашей стороны. Мишель говорил медленно, что не только не успокоило, а наоборот заставило меня запаниковать. Так говорят, когда не хотят соглашаться со сказанным, но и обидеть человека тоже не хотят. Я молчала. — Мне будет очень приятно, — продолжил он, — если кто-то позаботится обо мне. Я подняла на него свои удивленные глаза впервые за сегодня и снова увидела, как он прекрасен. И почему все говорили, что он некрасивый? А, может быть, это у меня странные понятия о красоте… В любом случае красивей глаз я не видела. В них могла рассмотреть и мудрость, и достоинство, и глубину. Его глаза были темными, если в комнате был приглушенный свет, зрачки сливались с радужкой, создавая ощущение, что ты смотришь в две черные бездны. Даже свое отражение в них я видела редко. — Правда? — спросила я после затянувшейся паузы. Мишель ничего не ответил, просто кивнул головой и сказал, что он пойдет к себе в комнату. А я стояла все на том же месте, пока ко мне не пришла Лиза, которая пряталась за углом. — Ну, что ты стоишь как истукан! Иди делай луковый настой, вари бульон и пои его клюквенным морсом, — затараторила моя подруга. А мне вдруг стало страшно, что все это не поможет. Я рассеянно покивала и прошла на кухню. Кирилла уже не было. Ему можно кастинг на роль человека-невидимки проходить! — Я не знаю… — произнесла я, облокотившись на стол. — Эй, ты чего? — спросила меня, подсевшая рядом Лиза. — Мне же твое лечение помогло! Смотри, я даже не увидела редиску снизу.** — Но тебя я знаю с детства, и я не выглядела бы перед тобой глупо! — я уткнулась в ее плечо, Лиза погладила меня по голове. — Давай ты температуру ему померишь, авось чаем с малиной обойдемся. Эх, Маша, надо было молчать, а то я ведь накаркала… помнишь? — она засмеялась. — Вы уже ложитесь валетиком? — я улыбнулась, и мне немного стало легче.