Предложение

НИКИТА

      На льду Затони собирались парни на кулачный бой. Он состоял из двух драк: Крымов выставлял бойцов — один на один, и слободские выходили против зареченских — стенка на стенку. Сеславин пришёл посмотреть на поединки и по их окончании вернуться на ярмарочную площадь — стенки он не любил с детства…       Никита рано узнал, что он — сын барина, Ильи Сеславина. Матушка его горничной была у барыни, а барин до девок был падок, ни одной юбки не пропускал. И новая горничная Полинка, по воле барыни из деревни присланная на место предыдущей, посмевшей забеременеть Машки, тоже не избежала сей участи…       Никишке было семь, когда барин наведался в деревню и увидел, как он один дрался с тремя мальчишками. Барин понаблюдал за дракой и велел кучеру разогнать драчунов и привести под свои светлые очи бойца с разбитым в кровь лицом.       — Ты кто такой? — властно спросил барин.       Отвечать полагалось, кланявшись земно, и полным именем. У Никиты был разбит нос, кровь текла реучьём, и наклониться — значит, упасть мордой в пыль, потому он задрал голову вверх, как мать учила, и промолчал, утерев разбитые губы рукавом порванной рубахи — вот мать задаст ему! Рубаха-то единственная…       — Отвечать! — рявкнул барин, наливаясь яростью. Ему никто не имел права перечить! А тут малец из себя корчит! Пороть таких не перепороть!       — Никитка это, сын гусятницы Полинки… — сказал кто-кто из мальчишек, далеко не убежавших и стоявших за забором, отгораживавшим сад.       — Полинки-гусятницы? — переспросил барин, присматриваясь к упрямому мальцу. — А лет тебе сколько?       Никита шмыгнул носом и снова утёрся.       — Восьмой пошёл, — по голосу Никита узнал Сеньку-подпаска. Сенька был годом старше, помогал отцу, не в меру гордился кнутом, который ему отец доверял носить, и в драки «с мелочью» не встревал, но всегда присутствовал, коли удавалось.       — Восьмой… — задумчиво потянул барин и велел: — Садись в коляску. Со мной поедешь…       Так изменилась жизнь Никиты. Тому памятному событию в его жизни минуло тридцать лет. Теперь Никита Ильич Сеславин — полноправный хозяин. У него своё дело, его и его товар знают и на Новгородской ярмарке, и в столице, и в первопрестольной. Он сам уже и не вспоминает, что был простым крепостным, получившем вольную в памятном 1861 году. Илья Сеславин его усыновил, отравил учиться, сделал партнёром, а теперь — и наследником…       Никита потёр руки: кусается мороз-то! Поединки ему не понравились: по правилам, кои строго соблюдались на масленицу, драться полагалось до первой крови и по окончании обязательно мириться. Потому бойцы и не дрались вовсе, а так, толкались — для зрителей.       Возвращаясь на ярмарочную площадь, присматриваясь ко встречным дамам и барышням, Никита размышлял об услышанном позавчера в трактире. Купец Скоробогатов, вдовевший уже год, принявший почти штоф водочки, горько жалился на жизнь свою горемычную. Сватался купец, а ему отказ. И почему? И от кого? И за что? Разве он не завидный жених? И всё в таком духе…       Из его слов Сеславин узнал про двух заметных невест Затонска: Евгению Львову и Надежду Епифанову. Обе были сиротами и при богатом наследстве.       Самого Епифанова Никита встречал и в Нижнем, и в Москве: Кирилл Артемьич и сахаром торговал, и мукой, и лесом, и пенькой. Тот ещё был жук, этот купец Епифанов! Товар придерживал, а потом продавал дороже и наживал себе денег до тысячи!       Про смерть Кирилла Артемьича до Сеславина слухи дошли, а вот про дочь он узнал вот только. Он видел её на ярмарке и даже представился. Высокая, прямая, словно кол проглотила, некрасивая, держит себя важно, по сторонам не оглядывается.       Делами, как он успел узнать, занимается сама. Приказчик сказывал: Надежда Кирилловна считает лучше любого («Взгляд кинет, — говорилось с восхищением, — и сразу видит, где что не так»), сама книги учётные ведёт («И бумаги у неё, — благоговейным шёпотом, — в таком порядке, что ни Боже мой!»), обмануть или скрасть не возможно (последнее слово было произнесено по слогам).       Как она опешила, когда он ей представился! Краснела, бледнела, заикалась — все признаки на лицо. Девице в её возрасте — за двадцать пять уже перевалило — положено мечтать о замужестве. А он жених завидный.       Вот и первая претендентка…       О лесопромышленнике Львове Никита тоже знал. Будучи в Европе, видел, как ценится русский лес, и даже подумывал обзавестись лесопилкой. А тут Евгения Антоновна собственной персоной! Отцово дело не продала, не промотала. Молодец. Хотя сама молодая, двадцать два ей. Хваткая (приказчик сказывал, что каждую неделю в контору является за докладом о делах), сдержанная (кухарка говорила, что «когда за отцом ходила и хоронила — ни одной слезинки не пролила, не то что по братцу»), твёрдая (кучер подтвердил: «сказала как отрезала, даже не проси — не умоляй»). Да он и сам вчера это почувствовал на реке. И красивее Епифановой. У Никиты аж мороз по коже прошёл, как он её увидел, и сердце кольнуло, будто сосулькой ткнули… Только красота её какая-то… холодная.       Вот и вторая претендентка.       А ежели поискать, то и третья найдётся… Да хотя бы вдова купца Карамышева! Анфиса Касьяновна. Какие глазки строила! Какие улыбки посылала! И лет ей… чуть меньше, чем Никите.       Никита хмыкнул и влился в ярмарочную толпу. До масленичного обеда ещё много времени!

ОБЕД

      В четверг, после взятия снежного городка, первый купец Затонска Крымов давал масленичный обед в честь Разгуляя. В приглашениях значились танцы — значит, обед можно было смело назвать балом.Как в Дворянском собрании. Приглашены были все, в том числе и Надежда Епифанова, и Евгения Львова. Обеим страшно не хотелось идти, но не пойти — значит, обидеть всех, вызвать пересуды да толки о причинах отказа.       Обе приехали одновременно, вместе взошли на крыльцо и столкнулись у дверей с Сеславиным. Тот церемонно приподнял шапку и отворил перед девушками дверь. Они одновременно склонили головы в ответном приветствии и прошли внутрь.       Встречали приглашённых Крымова с Карамышевой. Никите ничего другого не оставалось, как под их бдительным взглядом помочь девушкам снять пальто. Слуги подхватили их вещи и отнесли в гардеробную. Никита поторопился уйти к мужчинам, Надежда, прямая как палка, отошла к диванам, где в ожидании приглашения к столу сидели купчихи, Евгения подошла поближе к стайке купеческих дочек, оживлённо щебечущих возле пальмы, или как там называется это дерево в кадушке?       Кулешов приехал раньше девушек. Его встретил сам Савва Михалыч и препроводил в столовую, где накрывались столы.       — Хорошо, что ты приехал, Игнатий. Давно пора! Здесь у нас и питие, и веселие, и для глаз и души радость… — протянул налитые рюмки: — С праздником! — Выпил и наклонился ближе, перейдя на шёпот: — Ты давай, присмотрись. Девицы есть знатные: и в теле, и при деньгах, и при желании выйти замуж. Вот, смотри… — и прервался, увидев входившего Скоробогатова: — Иван Лукич! Рад душевно, что пожаловали. Лидия, — обратился он к жене, встречавших гостей вместе с вдовой Карамышева, — покажи, где пальто снять, — и повернулся к Игнатию: — Видал? Год как жену схоронил и снова жениться собирается. На дочери Епифанова — Надежде. Она с его старшей, Аглаей, за одной партой сидела… А теперь…       Но Игнатий не слушал, а неприязненно смотрел на Скоробогатова. Квадратный, кряжистый, борода лопатой, тёмно-рыжий… как он может даже думать о том, чтобы… Кулешов подхватил бокал со стола и, сделав глоток, чуть не поперхнулся: шампанское он не любил. С трудом проглотив выпитое, отошёл от стола…       По примеру дворянских балов по зале ходили слуги с напитками на подносах. Женя взяла себе бокал с брусничной водой и пригубила его. Сладковат, на её вкус, но как напиток подойдёт, да и занять чем-то руки просто необходимо. Из-за бокала удобно было разглядывать залу и присутствующих. Увидев Скоробогатова, Женя внутренне застонала: объяснения не избежать. Зачем она приехала сюда?       Надежда стояла возле диванов как столб посреди мостовой. На неё натыкались, её обходили, на неё оглядывались. Наконец она сообразила, что мешает, и отступила к стене, ухватившись обеими руками за спинку дивана. Уф! Вот теперь можно перевести дух и оглядеться. Взгляд сразу наткнулся на купца Скоробогатова. И этот здесь!.. И зачем она надела это платье с вырезом?       Игнатий посмотрел на Надежду, проходя мимо. Та стояла, ухватившись руками за спинку дивана, глядя прямо перед собой, и горячий румянец горел на щеках… Красивое платье у неё! Хорошо подчёркивает грудь, талию. Цвет темноват, правда, для бала, но сшито хорошо. Сразу видна опытная рука… А самой Надежде в нём неловко… Стало быть, сватались, а она отказала…       Никита уже выпил бокал шампанского и теперь потягивал второй. Он приехал в Затонск за невестой, и он найдёт себе здесь невесту!       Он оглядел присутствующих дам. Много хорошеньких лиц, и фигурки ничего, женственные. И формы приятные для глаз. Фасоны платьев немного однообразны и цвета всё белые, пару розовых и тройка голубых. Во Франции женщины носят открытые платья, в Англии украшают себя бриллиантами, и здесь, в провинции, стараются не отставать от моды. Вот только носить платья и украшения надо уметь. Купечество тебе не дворянство!       Никита скользил взглядом по зале, но глаза его всё время обращались к двум фигуркам в тёмных платьях.        У Епифановой грудь была большая, высокая, полукружия соблазнительно выглядывали из декольте, мужчины, проходя мимо, заглядывали в вырез, что ужасно злило девушку. У неё в этом платье даже была талия! Вот только цвет… Цвет у платья был тёмно-тёмно-синий, ближе к чёрному, потому лицо выглядело совсем бледным, с синевой. Покупая ткань, Надежда не сообразила, как будет выглядеть. И вот теперь стояла у стены, не зная, куда деть руки, куда смотреть, что вообще делать… Какая она неловкая, право!       А вот Львова стояла, как ни в чём не бывало, потягивая из бокала напиток. Платье ей очень шло: коричневое, с небольшим вырезом, прикрытым кружевом, на голове — аккуратный пучок под изящным цветком нежно-розового оттенка. Будучи во Франции, Никита узнал от одной… дамы о «языке цветов». Нежно-розовый означает… вежливость, учтивость, любезность. Вот как?! Проверим!       Никита заглянул в приглашение: танцы, обед, танцы. Хорошо! Мужчин в зале меньше, чем женщин. Пардон, барышень. Неженатых мужчин вроде него и того меньше. Значит, стоять ему не придётся. Первой он пригласит… Львову.       Двери закрылись. Вперёд выступил купец Крымов и объявил начало бала, и с балкона грянула музыка. Военный оркестр играл вальс Штрауса. Первой парой, подавая пример, стал хозяин бала со своей женой, вслед за ним вышли ещё пары купцов с супругами. Скоробогатов устремился к Епифановой, а Никита подошёл ко Львовой, минуя стайку купеческих дочек, проводивших его зовущими взглядами.       Львова танцевала легко и изящно. Когда Никита после поворота поменял руку с правой на левую, Женя так же легко поменяла направление движения. Никита внутренне восхитился: умеет, чёрт побери, хоть и купеческая дочка! Он пытался поймать её взгляд и не смог. Она поворачивала голову то вправо, то влево, как того требовал танец, и ни разу не взглянула ему прямо в лицо.       — Евгения Антоновна, хочу сделать вам предложение.       Ни один мускул не дрогнул на её лице, даже с ритма не сбилась!       — Деловое предложение, — добавил Сеславин и сжал её талию чуть крепче.       И снова никакого отклика, а вальс уже заканчивался: несколько аккордов, два поворота — и всё!       — Вы услышали, что я сказал? — не выдержал Никита.       Вальс закончился, и они остановились.       — Да, — сказала Львова. — Приходите в контору, в субботу. Там и обсудим ваше… предложение.       Никита проводил Львову к пальме и, схватив бокал с шампанским с подноса проходящего мимо слуги, залпом выпил. «Вот ведь… штучка какая! Ладно, попробуем с другой», — и оглянулся.       После вальса Скоробогатов проводил Епифанову к диванам, и она с трудом выдернула свою руку из его потных пальцев (Никита был уверен, что руки у купца потные) и незаметно вытерла её об обивку дивана. Сеславин внутренне усмехнулся: «Не понравился девушке танец, как и кавалер. Вальс ей не подходит. С ней нужна кадриль!»       Игнатий Петрович в молодости танцевал даже очень ничего. Но дела и заботы отучили его от танцев — не до них было. С Танечкой он на вечерах не танцевал, а смотрел, как она веселилась. Особенно красива Танечка была в паре с Петром Ивановичем Мироновым. Тот вёл её, как вазу драгоценную в руках держал, после танца всегда провожал, целовал руку, поглаживая её запястье…       Кулешов тряхнул головой, отгоняя видение веселящейся Танечки, и посмотрел в сторону диванов. Надежда стояла за ними у стены. Возле неё тёрся Скоробогатов. Видимо, не оставлял своих попыток добиться положительного ответа. Кулешов поставил недопитый бокал на стол и подошёл к ним.       — Так как же, Надежда Кирилловна, подумаете? — говорил купец, вытирая потные пальцы платком. — Я могу надеяться…       — Позвольте, — перебил Скоробогатова Игнатий. — Надежда Кирилловна, можно пригласить вас? — и протянул руку.       Надежда подняла испуганные глаза, узнала, и такое облегчение отразилось на её лице, что Кулешов поторопился отвести её подальше от любопытных купчих, сидевших на диване и прислушивавшихся к их разговору.       Заиграли что-то вроде полонеза. Надежда напряглась, вцепилась в руку партнёра, как в спасательный круг, стала спотыкаться и подпрыгивать на каждом шагу, мучительно краснея.       — Не торопитесь, Надежда Кирилловна, — спокойным голосом негромко сказал Кулешов, — просто слушайтесь меня и делайте, как я.       Надежда благодарно взглянула на него, чуть расслабилась и перестала подпрыгивать…       Сеславин станцевал ещё два танца с другими девицами, когда объявили первую кадриль. Увидев, что и Епифанову пригласили, Никита ухватил первую попавшуюся девицу — в розовом платье с шиньоном на голове — и встал с ней напротив Надежды.       Как только партнёры поменялись дамами, Никита повёл Надежду вправо и сказал:       — Надежда Кирилловна, хочу вам сделать предложение.       Надежда замерла на месте, уставившись на Сеславина:       — Какое… предложение? — и пропустила фигуру.       Никита подхватил её и повёл влево. Повернувшись лицом к Надежде, сказал:       — Деловое.       — А?       Но Никита не дал ей остановиться:       — Я зайду к вам в субботу. В контору. В одиннадцать. — И, закончив фигуру, добавил: — -Там и поговорим.       Кадриль закончилась, а Епифанова так и стояла столбом на месте, разве что рот не открыла. Вот дурёха-то! Сеславин галантно проводил её к диванам и отошёл довольный.       Задел сделан. Никита не сомневался в ответе.