Предложение

СЕСЛАВИН

      Ровно в одиннадцать Никита переступил порог конторы Епифановой.       Конторщик, или секретарь, вскочил со стула и подобострастно осведомился о причине прихода. Сеславин не любил подобострастия и ответил сухо и строго, что он по делу к Надежде Кирилловне — он с ней договорился о встрече. Секретарь засуетился: подвинул стул, перехватил пальто и шляпу с тростью, сказал, что «хозяйка вот-вот будут-с».       Время шло, а Епифановой всё не было. Никита уж все листья на фикусе пересчитал — одиннадцать, померил шагами контору — три от стола до двери и четыре — от двери до окна, трижды спросил «скоро ли?» и трижды получил ответ «вот-вот будут-с, извольте подождать», выпил две кружки воды — бадейка стояла на чурбаке при входе, — а Епифанова всё не появлялась.       Часы показывали половину двенадцатого, и Никита встал, собираясь уйти.       И тут дверь распахнулась. На пороге стояла запыхавшаяся Надежда Епифанова…

ЕПИФАНОВА

      Часы пробили одиннадцать раз. Надежда подняла голову. Одиннадцать… Что-то такое должно быть в одиннадцать часов… Что? Раз не помнится, значит, не важно.       Она поднялась, выглянула в коридор и кликнула дворника Фёдора. Голос у неё был зычный — дворник явился сразу. Надежда велела ему повесить батюшкин портрет на стенку и наблюдала за процессом.       — А вы, барыня, сегодня в контору не пойдёте? — ровняя портрет на гвозде, спросил Фёдор. — Конторщик уж присылал за вами. Говорит, ожидают вас тама…       — В контору? — непонимающе переспросила Надежда. — Зачем мне сегодня в конто…ру…       И вдруг с ужасом вспомнила: «зайду… в субботу… в контору… в одиннадцать». Как же она могла забыть?! Дура!!! Он же ждёт её! В конторе! В одиннадцать! А сейчас… — Надежда глянула на часы. — Двенадцатый час?! Уже?!..       Она шла в контору быстро, не разбирая дороги. Почти бежала, с трудом сдерживая шаг. На неё оглядывались, но ей было всё равно. «Опоздала! Опоздала! — твердила она себе. — Какая ты, Надька, дура! Упустила своё счастье! Упустила…» Открывая дверь в контору, она ждала увидеть одного секретаря… Но Сеславин был ещё здесь. У Надежды даже голова закружилась от облегчения: «Успела!..»       Никита Ильич стоял с пальто в руках и хмурился сердито, но, увидев Надежду, довольно улыбнулся, сунул пальто в руки подскочившему секретарю и склонил голову:       — Добрый день, Надежда Кирилловна.

КОНТОРА

      «Торопилась девушка, — думал Никита, разглядывая Епифанову. — Вон и пуговка одна на пальто не застёгнута. На груди. Словно пóлы не сходятся… И шапочка чуть набок съехала. Кокетливо получилось… И глазки блестят, и щёчки горят… По всем приметам (а глаз у него на такие вещи верный) дèвица о замужестве мечтает и ко всему готова».       Дрожащими пальцами Надя расстегнула пуговицы пальто, сняла, запутавшись в рукавах, прошла к отцовскому креслу, отгородившись столешницей от Сеславина, села, потянулась рукой поправить волосы и обнаружила, что забыла снять шляпку, сдёрнула её с головы и положила прямо перед собой на середину стола. Так эта шляпка там и лежала, притягивая взгляд и помогая Надежде справиться с волнением.       А она волновалась, и ещё как! Она думала о том, что вот этот мужчина, красивый, не старый ещё, с весёлыми глазами, глядящими ей, казалось, в самую душу, может стать её… мужем… И держать её за руку, и глядеть на неё… с любовью… А она на него… Аж сердце захолонуло!       Надежда сморгнула и опомнилась, прислушалась к тому, что говорил Сеславин:       -…готов купить Торговое Свидетельство. Цену я ему знаю, и вас не обижу.       — Что? — вырвалось у неё.       Сеславин терпеливо повторил:       — Я готов купить за приемлемую цену Торговое Свидетельство вашего отца.       В конторе заметно потемнело. Туча, наверно, набежала… или это у неё в глазах темно стало. В голове зашумело, во рту пересохло…       — Это… и есть… ваше предложение?.. — с трудом справляясь с пересохшими губами, прошелестела Надежда.       — Да. Деловое. Я вам так вчера и сказал. — Сеславин с интересом взглянул на неё: — А вы что подумали? — и улыбнулся… коварно. «Как змей-искуситель», — подумалось Надежде.       «Ну, точно блаженная какая! — усмехнулся про себя Никита. — А ты, дурёха, думала, что тебе руку и сердце предложу за красоту твою неписаную? Наивная!» Но вслух, согнав улыбку с лица, спросил деловито, не сомневаясь в ответе:       — Так Вы принимаете моё предложение, Надежда Кирилловна?       — Как?.. — спросила Епифанова, побледнев. — А я… Я… думала…       «Глупо спросила. Что ты там себе «думала», мне не интересно. Как будто и так не ясно: не будь у тебя денег, на тебя даже Скоробогатов не оглянулся бы», — заключил Никита и предложил для очистки совести:       — А вы, Надежда Кирилловна, можете поехать со мной. Если хотите, конечно.       — В какой… каком… Кем?       — Барышней… для услуг.       — Каких?..       — Разных, по большей части, приятных.       Епифанова вдруг поняла и покраснела.       — А… я… как…       — Если вы о содержании, — подхватил Никита, — то всё у вас будет: и дом, и одежда, и деньги, и слуги…       Надежда потрясённо смотрела на Сеславина и молчала. Краска медленно сходила с её лица.       — Понимаю, вам надо подумать. — Никита отвёл глаза: «Ещё заметит насмешку». Сделал задумчивое лицо. — Подумайте, уважаемая Надежда Кирилловна, подумайте. Я в Затонске до завтра пробуду, потому хотелось бы… Вы понимаете? Жду вашего ответа.       Никита оделся и уже в дверях обернулся:       — Только знайте: я дважды такое предложение не делаю.       И вышел.       Надежда сидела как оглушённая, забыв о времени. Мысли в голове были рваные, никак не складывались в целое: «купить за приемлемую цену»… «а вы что подумали»… Она подумала, что вот и ей выпало…       Надежда зажмурилась и даже руками глаза закрыла. Как такое с ней могло случиться?..       «Да сама виновата! — вдруг с неотвратимостью поняла она. — Неча на зеркало пенять, коли рожа крива — слышала? Вот по кривой роже и получила… Вперёд наука тебе, Надежда. Права была Аглая Скоробогатова, обозвавшая тебя «пешкой стоеросовой»! Ты даже не дурёха, Надька! Ты хуже!..»       Надежда снова увидела улыбающееся лицо Сеславина… «Такие предложения дважды не делаются», говорите? И не надо, одного раза хватило!.. И потом, она ведь ещё его не приняла!.. И не примет! Пусть и не думает!.. И всё же… За что?.. Чем она Бога прогневила?..»       Среди этого всплыли вдруг батюшкины слова, сказанные тогда в кабинете: «Интерес к тебе — не в тебе самой, а в деле моём прибыльном, в деньгах, которые у тебя будут»… Прав был батюшка, ох, как прав! Никому она не нужна… Деньги её — вернее, батюшкины, — привлекательны… А она на батюшку обиделась… портрет со стены сняла… Тут не обижаться, а благодарить за науку надо…       Надежда выпрямилась, провела ладонью по глазам — сухие. Не хватало ещё в конторе при служащих разрыдаться.       В дверь постучали. В контору заглянул Тимофей, секретарь. «Хорошо, что его не было, когда Сеславин делал своё предложение!»       — К вам господин Кулешов, — сказал он скороговоркой.       Дверь распахнулась, и в контору вошёл Игнатий Петрович собственной персоной.       — День добрый, Надежда Кирилловна. Шёл мимо, узнал, что вы здесь, и… зашёл. Разрешите?       Надежда автоматически кивнула, не двигаясь с места. Что ему надо?.. Зачем он здесь?.. Мысли мелькнули и пропали. Она безучастно смотрела, как Кулешов разделся, повесил пальто и шапку на вешалку, оправился, прошёл к столу, сел на место, где только что только что сидел Сеславин…       Кулешов посмотрел на лицо Епифановой. Оно было бледно, губы поджаты, глаза блестели, но слёз не было. «Не вовремя я пришёл, — обречённо подумал заводчик. — Она меня или выставит, или посмеётся…»       — Надежда Кирилловна… — Пришлось прокашляться, иначе слова застревали в горле. — Я пришёл к Вам… с предложением, которое может показаться Вам…       — С предложением… — повторила Епифанова и вдруг рассмеялась, захлёбываясь словами: — Дел… лов… вым… предло… ложени… ем… я… пола… гаю…       Надежда качалась, смеясь навзрыд, наваливаясь на столешницу грудью и выпрямляясь, на глазах выступили слёзы, и Игнатий Петрович понял, что у неё истерика. Он поднялся, подошёл к бадейке при входе и зачерпнул ковшиком воды. Вернувшись к столу и уловив момент, дал Надежде пощёчину. Она сразу замолчала и перестала раскачиваться. Он протянул ей ковшик, и она сделала глоток, облив подбородок. Кулешов молча протянул ей платок.       — Спасибо, — хрипло сказала Епифанова, вытираясь. — Простите. У меня был сегодня тяжёлый день.       — Я понимаю, — сказал Кулешов, выдёргивая из её рук ковшик и возвращая его на место.       Пока он ходил к дверям и обратно, Надежда пришла в себя.       — Я готова выслушать ваше… предложение, Игнатий Петрович.       — Я предлагаю вам стать моей женой со всеми вытекающими последствиями.       В конторе повисла тишина. Надежда с подозрением уставилась на Кулешова, не смеётся ли, он спокойно выдержал её взгляд.       — Почему? — прошептала Епифанова. Прокашлялась и громко и требовательно переспросила: — Почему вы мне предлагаете?..       — Мне кажется, вы очень одиноки, Надежда Кирилловна. Мне одиночество тоже знакомо… — Он не стал уточнять, да и так было понятно. — Если вы согласитесь стать моей женой, вам будет кого ждать, а мне куда возвращаться…       И снова в конторе стало тихо. Они молчали долго.       — Я подумаю, — сказала Надежда и испугалась, что её слова прозвучали слишком грубо. — Можно?       — Конечно, — кивнул головой Кулешов. — Свой ответ, каким бы он ни был, вы можете сообщить мне в любой форме. — Он встал, оделся и в дверях добавил: — Всего хорошего, Надежда Кирилловна.       И вышел.       Надежда проводила глазами фигуру заводчика, мелькнувшую в окне, и посмотрела на часы: они показывали полдень. Она удивилась: ей казалось, что прошло гораздо больше времени. Вздохнула: пора домой. Встала, оделась, в дверях обернулась: шляпка так и лежала посреди стола. Схватила, надела на голову и вышла, ни на кого не глядя.       До дому дошла быстро. Не раздеваясь, вошла в гостиную и встала перед портретами родителей. Долго стояла, молча вглядываясь в их лица.       Приживалка заглянула, увидела её, тихонько произнесла:       — Надежда Кирилловна…       — Вели обед накрывать, Евдокия, — велела Надя ровным тоном…

СЕСЛАВИН

      Разговор со Львовой оказался ещё короче, чем с Епифановой.       Она была в конторе, сидела за столом с секретарём и читала бумагу, по-видимому, с отчётом. Здесь же находился ещё один человек, лет сорока на вид. Он сидел в кресле перед столом и задумчиво вертел в руках трость. Львова, закончив читать, подписала бумагу, секретарь промокнул подпись и вложил лист в папку. Все встали, и Евгения, протянув папку мужчине, сказала:       — Благодарю Вас, Дмитрий Алексеич. Рада была познакомиться. С Вами приятно иметь дело.       — И я рад знакомству с Вами, Евгения Антоновна. Приятно удивлён видеть в юной барышне деловую хватку. Всегда готов продолжить деловое и личное знакомство с Вами.       — Всего доброго, — склонила голову Львова и повернулась к секретарю: — Филипп, проводи.       Секретарь с мужчиной вышли. Евгения решительно отодвинула лишние бумаги на край стола и посмотрела прямо на Никиту.       — Простите, Евгения Антоновна, — снял шляпу Сеславин, — я вам помешал?..       — Нисколько… Никита Ильич. Я ждала вас. Присаживайтесь, — и Львова указала на кресло перед столом.       Никита усмехнулся: «Цену себе набивает». Пока он ждал, у него возникло ощущение, нет, уверенность, что и здесь он получит отказ. Да что ж такое? Или день не его, или городишко такой? И это его… разозлило. потому он, не присаживаясь, чётко изложил своё предложение, глядя прямо на Львову.       Она стояла перед ним, выпрямившись, смотрела, не отводя глаз, и ничего, кроме, пожалуй, лёгкого румянца, не выдавало её чувств.       Сеславин замолчал, ожидая… возмущения, негодования или чего-то похожего.       — Я отказываюсь от вашего предложения, — спокойно ответила Львова.       — Позвольте спросить, почему?       — Ваше предложение оскорбительно. Я не девочка из Заведения.       — Хорошо. Я готов сделать вас своей женой, коли вам так больше нравится, но в этом случае Свидетельство пойдёт как приданое…       — Я вас не люблю, да и вы меня тоже, — перебила Львова.       «Дурочка наивная! О любви мечтает! Романтичная девушка оказалась!»       — Семья без любви не семья, господин Сеславин. Прощайте.       Никита пристально посмотрел на неё, не игра ли, потом тряхнул головой:       — Что ж, прощайте.       И, нахлобучив шапку, вышел из конторы… дверь придержал, чтобы не хлопнула. Не дай, Бог, подумает, что он рассержен. А он не просто рассержен, он в ярости… Отказала! Мне! Да ещё как!       Но в душе рядом с яростью было что-то ещё… Удивление, смешанное с восхищением… И мысль: а хорошая жена из неё бы была! Представить только, как она среди всех этих гордецов чванливых пройдёт, да плечиком дёрнет, да бровью поведёт…       Только ему такая жена не нужна. Нужна послушная, покорная, век благодарная, что в жёны взял… Вот как Епифанова. И страшна, и богата, и на всё согласна, лишь бы взяли её замуж. Она согласится! Не сейчас, так позже. А если нет…       Ему и так хорошо. Пока хорошо…

ЛЬВОВА

      Дверь закрылась, и Женя без сил опустилась на стул. Как она устала! Как тяжело ей дались последние полгода! Убийство брата, самоубийство Кожина, смерть отца — во всех трёх смертях она считала себя виноватой… Спасибо Анне Мироновой — Женя ещё не привыкла к новой фамилии Штольман — за «разговор» с дýхами. Они её простили, и она их.       Женя встала, оглядела последний раз контору, прощаясь: сегодня она продала Торговое Свидетельство другу отца, Дмитрию Алексеичу Стародубцеву. У неё остался капитал и недвижимость. Ей хватит. Здание конторы вместе с лесопилкой теперь ей не принадлежат. Женя прикрыла дверь, вышла из конторы и, не оглядываясь, пошла прочь.       Всё. Эта страница её жизни перевёрнута. Осталось последнее…       Завтра прощёное воскресенье.

НИКИТА СЕСЛАВИН

      Сеславин уезжал из Затонска. ПроклЯтого Затонска! Ну, почему ему так не везёт в этом городишке?!       Было около пяти вечера. Уже темнело, да ещё снег пошёл! Крупные снежинки кружились в воздухе, залетали под поднятый верх, таяли на лице, неприятно стекая по щекам. Словно он плакал!       А что плакать-то?! Ну, не нашёл он здесь себе невесту, так ведь свет клином на Затонске не сошёлся. Россия большая — найдёт себе ещё. В Европу он поедет не раньше Пасхи. Время есть. И опыт тоже. В следующий раз — а что он будет, Никита не сомневался: чай, не урод и не нищий! — он к выбору и сватовству подойдёт по-другому: слова всякие чувствительные выучит, коль барышням они так нравятся…       Подъезжая к воротам города, в которые въехал-то меньше недели назад, Сеславин увидел на тропинке девичью фигурку в чёрном, шедшую от одинокой могилы за оградой кладбища к коляске, ждавшей на той стороне дороги, и безошибочно узнал Львову…       Ишь ты! «Семья без любви — не семья»… Что-то кольнуло его в самое сердце, когда она на него посмотрела и покачала головой. Слабая, тоненькая, кажется, сломать двумя пальцами можно, а основа у неё крепкая, стальная. Сказала, как отрезала. Он сам такой: сказал — сделал. Какая бы из неё была славная… Не стал додумывать. Махнул рукой: не хочет — не надо. Другую найдём, покорную, послушную, благодарную — не чета этой…       Коляска Сеславина миновала ворота и выехала в поле. Никита запахнýл посильнее шубу, надвинул шапку до бровей и поправил полсть на ногах. Впереди дорога в Тверь, а потом дальше… Закрыл глаза — и перед глазами встала Львова. В чёрном платье стоит, гордо выпрямившись, качает головой, и глаза большие, серые… А иголка в сердце покалывает, не больно, но чувствительно…