Предложение

ЕВГЕНИЯ ЛЬВОВА

      Женя велела накрывать на стол — время обеденное — и прошла к себе. Подойдя к комоду с фотографиями, вгляделась в лица.       — Я люблю вас и прощу прощенья за всё то зло, что принесла вам… и вас прощаю, как Бог простил…       Потом взяла карточку с Марусей и спустилась вниз, зашла в кухню.       — А Борис… Где он? — спросила она у кухарки.       — В столовой, барыня, стол накрывает, как вы велели. Велели же?..       — Велела… Вера.       Кухарка чуть половник не уронила: её обычно «Веркой» звали — а тут! Сама хозяйка! Да «Вера»! Ой, что-то будет!       Женя вошла в столовую. Бориска стоял у стола, поправляя завернувшуюся салфетку под тарелкой. Увидав хозяйку, выпрямился, почтительно склонил голову:       — Евгения Львовна, прикажете подавать?..       И запнулся, увидев фотографию в руках Жени. Лицо его дрогнуло и изменилось… И Женя увидела не бесстрастного слугу, а глубоко несчастного человека. «Он тоже любил и потерял, — подумала она. — Он сделал выбор и остался один… Как и я…» И глаза вдруг наполнились слезами…       — Простите меня Борис… — прерывистым голосом сказал Женя, изо всех сил сдерживая слёзы. — Борис Григорьевич. — «Вот сразу и отчество вспомнилось!» — Простите за зло, что я вам принесла… за то, что грубила… и пакости всякие делала… А это вам, — и протянула карточку Бориске… нет, Борису Григорьевичу, и не стала сдерживать слёзы. — У вас ведь… нет Марусиной…       Тот взял дрогнувшей рукой, посмотрел на лицо умершей любимой, поднял глаза на Женю и — заплакал…

НАДЕЖДА ЕПИФАНОВА

      Надя пришла на могилы родителей вместе с другими бабами. Сама смахнула снег с крестов, протоптала дорожку вокруг могил. Евдокия, напросившаяся с ней на кладбище, поставила складной стулец, достала из корзинки чистую салфетку, расстелила на сиденье, вынула блины, творог в тряпице, горшочек с мёдом и ложечку, разложила угощение на «столе».       Постояли молча, вспоминая утреннюю службу и слова отца Фёдора, читавшего из Матфея: «…если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный…». Потом Надежда опустилась на колени прямо в снег и трижды поклонилась, крестясь и шепча: «Прости меня, батюшка Кирилла Артемьич, забудь всё, что я тебе нагрубила и навредила, и слова твои горькие принимаю и признаю». Помолчав, добавила: «Бог тебя простил, и я прощаю». Слёзы потекли по щекам — она их не вытирала. С ними уходило всё горькое и злое, и на душе становилось легче. Евдокия тоже крестилась, тоже кланялась, молилась и шептала «прости».       Затем они положили на снег блины, рассыпали творог, полили мёдом и молча ушли.       В воротах кладбища встретились с купцом Зуевым и его женой-арапкой. У той тоже глаза красные были: знать, и она могилу отца навещала. Раскланялись. Надежда видела, как купец заботливо усаживал жену в коляску, говоря ласково: «Удобно тебе, Ульянушка?» А та кивала, поправляя полсть на коленях: «Удобно, Евсеюшка. Садись сам».       Надежда проводила удаляющуюся коляску взглядом. «Вот что такое «совет да любовь», — подумалось ей. — И у меня так может быть, если принять предложение… Игнатия Петровича». Она припомнила пощёчину, ковшик с водой, платок и понимающий взгляд… И улыбнулась…       Потом тряхнула головой и огляделась. Евдокия стояла у коляски и ждала, когда Надежда очнётся от своих мыслей; бабы молча, как и пришли, расходились по домам; диакон Климентий, присланный взамен убитого Илариона, открывал церковные двери — к вечерне… Жизнь шла своим чередом…       Надежда глубоко вздохнула, перекрестилась и пошла к коляске…