Глава 3. В Бруклин пришло холодное лето
19 августа 2018 г., 01:37
— Лео, да ты загонял уже! — терзавший игровой джойстик Майки откинулся на спинку диванчика, свешивая свою голову так, чтобы лидер мог видеть его недовольное лицо.
— В самом деле, Лео, раз уж ты решил лишить нас всего свободного времени, потрудись хотя бы объяснить зачем? Что или кого мы ищем? Я не жалуюсь, но мне будет куда проще делать что угодно, если узнаю цель или причину.
— Парни, вы обленились и не хотите делать ничего, если на это нет удовлетворяющей вас причины.
— Меня устроит любая. Это лучше, чем бесполезная беготня, которой, на мой взгляд, мы занимаемся весь этот месяц, — Донни смочил кончик пальца и перевернул страницу книги, которую читал.
— Ладно, а если я скажу, что у меня нехорошие предчувствия?
— Весь месяц? — немилосердно поддел Микеланджело.
— Да, весь месяц. Чего еще ты хочешь от меня? Точную дату, час и место?
— Не кипятись, — урезонил его Донни, — Можешь сказать, с чем связаны эти предчувствия?
— Нет, не могу, — процедил Лео, тот факт, что оба брата говорили с ним, не отрываясь каждый от своего занятия, начинал изрядно его подбешивать.
— В таком случае, давай обсудим, как долго и как часто мы собираемся выходить на патрулирования, в режиме твоих неясных причин, так как лично у меня есть весомые причины немного сбавить обороты. Скопилась уйма работы. Я не могу подводить постоянных заказчиков, в конце концов, это дает нам средства к существованию.
— А у меня нет весомых причин, но меня задолбало, — с поднятой рукой заявил Майки, и ответом ему стало тяжелое молчание.
— Что? Я говорю честно, — оправдался он, увидев немой укор в глазах гения.
— Хорошо, я вас понял, — Лео попытался придать своему голосу как можно больше непринужденности, — Донни может остаться, а Майки тоже может остаться и наплевать абсолютно на всё.
— Этим и займусь, бро, — кивнул Микеланджело, упрямо поджав губы. Его персонаж на экране безбожно получал по шее, что выдавало далеко не тот уровень спокойствия и концентрации, который он хотел продемонстрировать.
— Я пойду один, можешь не переживать, я не рассчитываю, что ты поспешишь мне на выручку.
— Я просто не даю тебе сейчас манипулировать мной, это не значит, что я совсем тебя не люблю, — напомнил Майки.
— Хотелось бы верить, — бесцветно ответил Лео.
Он все ещё оставался зол на младшего, но уже далеко не так, как до последней его реплики. Напоминание, что ссора вовсе не делает их врагами, пришлось ему сейчас весьма кстати.
— Будь, пожалуйста, осторожен, — Донни тоже, наконец, оторвался от книги, и сомнение, а не бросить ли всю работу к черту, слишком явно отразилось у него на лице.
— Все хорошо, занимайся своими делами, а я буду на связи, — заверил его Лео и, развернувшись на пятках, покинул их логово.
Уже без прежнего рабочего настроя Дон вернулся к чтению, но смутное чувство вины работало теперь против него. Он добился своего, но не был уверен, что поступил правильно, напомнив про свои интересы и заставив Лео считаться с ними. Да еще и Майки после последней стычки демонстрировал эту раздражающую вредность и упрямство на каждом шагу. Но так как у самого умника оправдание было убедительным, поведение Микеланджело оставить без комментария не представлялось возможным.
— Слушай… Иногда мы видим сами себя и свои проблемы не совсем адекватно, — сказал Дон, вроде как ни к кому конкретно не обращаясь, всего лишь закинул удочку, но Майки не сомневался, если пропустить эти слова мимо ушей, Донателло не поленится адресовать ему наживку поэффективней.
— Донни, какие еще проблемы, я похож на черепаху с проблемами? — спросил он почти грубо, пресекая тем самым словесные реверансы и прочую чушь, от которой у него уже голова пухла.
— Чувства немного искажают это видение. Ты ходил на поверхность в светлое время и говоришь, что не видишь в этом проблем, — тихо произносит Дон, нарочно не следуя примеру брата и сохраняя спокойствие.
— Значит, он въелся, потому что я ходил на поверхность днём, — хмыкает Майки, словно это стало для него открытием.
— Важны не столько эти походы, сколько их причина, — Дон упорно говорит в том же тоне, что и с самого начала, как бы между прочим, словно это сработает и задаст разговору нужное направление непринужденного, спокойного анализа ситуации.
— Какая разница, что они означают, может, это у меня экстрим такой? — нет, Майки не станет уступать Дону, и он будет провоцировать его, просто потому что может это делать, ради капли мстительной и горькой радости.
— Как я уже и сказал, Майки, ни погоня за адреналином, ни слежка за человеком не кажутся тебе проблемой, потому что лично ты чувствуешь это иначе, — Дон не смотрел на брата, он прятал глаза в книге, словно бы испугавшись, что прямой взгляд покажется дополнительным давлением, вышибет искру и приведет к взрыву, — И знаешь, отрицать глупо, чувства должны определять очень многое в нашей жизни. Но чувства так же вещь очень изменчивая. И часто бывает так, что потом мы жалеем о решении, которое приняли, руководствуясь ими. Ты…
В этот момент он все-таки решился взглянуть на Майки, но не потому, что хотел оценить реакцию на свои слова, просто рядом с ним вдруг стало как-то подозрительно тихо.
— Ну конечно, я ведь могу и со стенкой поговорить, — вздохнул он и с раздражением захлопнул книгу. На месте, где еще несколько секунд назад сидел Майки, сиротливо лежал джойстик от приставки.
***
Halou — I'll Carry You
Голос в трубке был сладким, как сахарный сироп. Он сочился из динамика густыми, вязкими волнами, окрашенный сдержанными смешками, шероховатыми толчками выдохов и вибрациями вдохов. Каждая такая вибрация наполняла его череп, пропитывала сознание, стекала по позвоночнику тёплой дрожью и сгущалась в животе плотным, жарким комом. Этот ком пульсировал, рассылая по телу крошечные электрические разряды и россыпи мурашек. — На моей странице принципиально нет ничего серьёзного, — заявляла она, и слова её были обманчиво легки. — Никакой политики, остросоциальщины и морализаторства. Нет уж. Майки прикрыл глаза, пытаясь найти точку опоры в реальном мире. А когда открыл снова, его взгляд упал на воду в ванной. Сквозь дрожащую, искривлённую призму его собственные пальцы на дне казались забавно искаженными. — И зачем такая… принципиальность? — выдохнул он, следя за движением стопы. — Может, потому что никто не любит унылых? Или тех, кто вечно грузит проблемами, на которые нельзя повлиять. Вода из закрученного крана капала мерно. Одна капля в три секунды. — А ты хочешь, чтобы тебя все любили? — улыбнулся он в трубку, и улыбка вышла немного уставшей. — Или преследуешь какую-то более конкретную цель? — Я бью по всем целям сразу, — парировала она без паузы. Бруклин почти всегда говорила в таком тоне: шутливо, но с едва уловимой стальной ниточкой подвоха. Она мастерски оставляла за скобками самое главное, и этим нехитрым приёмом держала его внимание на крючке. Две капли успели сорваться вниз, звонко шмякаясь о воду, прежде, чем он спросил: — Ну а как же люди на ближней дистанции? Как им понять, что тебе небезразлично? — Предлагаешь репостить в ленту всю мировую несправедливость, а в особо паршивые дни добавлять грустные песенки с плачущими скрипками? Майки тихо рассмеялся и слегка покачал головой, хотя она этого не видела. — Нет. Но теперь я чувствую себя глупо, потому что именно так и поступаю. — Оу, — в её голосе впервые за сегодня послышалась искренняя заинтересованность. — Хочешь сказать, музыка на твоей странице всегда что-то значит? Майки нахмурился, её трактовка смутила его и заставила устыдиться собственной, как оказалось, сентиментальной в чужих глазах показушности. — В оправдание могу сказать только, как бы глупо всё ни казалось, почаще обращай внимание на тексты песен, которые слушают другие, там действительно могут быть ответы на все вопросы. — А могут и не быть… — добавила она, оставшись при своем. — Это напоминает разгадывание головоломок. Думаешь, если я прослушаю сейчас твой плейлист дерьмового настроения, то сразу пойму, что именно случилось? Капли падали, отмеряя время, но Майки не спешил говорить. Собирался с мыслями, подбирая слова, которые создадут видимость откровенности, если она потребует конкретику и подробности. — Возможно, и не поймешь, — ответил он, когда услышал, как на том конце провода, на фоне заиграла упомянутая музыка. Едва ли в мире найдется хоть кто-то, кто сможет его понять. — Знаешь, я не очень люблю такое, — Бруклин вынесла вердикт, едва дослушав первый трек до припева, — все эти мрачные тексты… разве не кажутся какими-то нагнетенными, вроде моды на вселенскую тоску? Будто если тебе не плохо, ты недостаточно глубокий. — Хммм… — он провёл рукой по лицу. — Было время, я и сам считал их пустыми. Потом понял, что мы наполняем эти песни собственной болью. Если её в тебе нет, то и содержания у них нет. — Тогда, может, ты просто скажешь мне, что случилось? Без всего этого песенного шифра. Ты не звонил почти неделю. — Знаю, — грустно вздохнул он, с раздражением вспоминая о том, что мог бы и сегодня в компании Лео бегать по крышам словно в одно место раненый, — Прости, ты же знаешь, я люблю говорить с тобой и звоню, как только появляется возможность. — Приятно слышать. Но я не об этом. Я… волновалась за тебя. — Правда? — и внутри проклюнулось что-то похожее на надежду. — Да. Я к тому, что ты мог бы просто рассказывать мне о своих проблемах. Если, конечно, захочешь. Я не против выслушать. Ты вечно выслушиваешь меня. Мне уже даже неловко. — Брось, — он заставил себя издать почти беспечный смешок, который прозвучал фальшиво даже в его собственных ушах. — Я не стану грузить тебя своими делами или семейными дрязгами. — Знала бы она, как тяжело притворяться, что у него такая же обычная человеческая жизнь и соответственно проблемы. В конце концов, выдумывать эти проблемы, подменяя ими настоящие — та еще морока. — А разве ты общаешься со мной не потому, что тебе нужен друг? — Почему ты так думаешь? — спросил Майки немного взволнованный этими словами. — Рассуждаю логически, — она фыркнула, и её усмешка прозвучала суховато, почти горделиво. — Все парни, что просились ко мне в друзья, искали вовсе не собеседницу. Знаешь, сначала мне показалось, что ты тоже заигрываешь. Но раз уж за полгода, ты ни разу даже не намекнул на свидание, я делаю вывод: тебе просто нужен друг. «Вот же лиса», — подумал Майки. — «Хочешь чтобы я сознался, что ты мне нравишься?» — Либо… — она замялась, не решаясь или, наоборот, запрещая себе произнести то, о чем подумала, вслух. — Что? — выдохнул Майки, заранее понимая — услышанное его ранит. — Либо… всё не так просто, — сдавленно проговорила она, не сумев скрыть смущение, которое, кажется, злило её саму. — Ну же, не бойся, спрашивай, — тихо подбодрил он. И прикрыв веки, стал отсчитывать капли, пока она собиралась там с духом. — Майки, скажи честно… Ты… эм… у тебя проблемы со здоровьем? Инвалидность или что-то вроде того? Его грудь надулась от резкого возмущенного вдоха, и вода в ванной всколыхнулась от этого движения, плеснула за борт. Хотелось яростно отрицать это, уверить, что она ошиблась, и все с ним в полном порядке. Только вот… Горькая ирония сдавила горло. Эта метафорическая инвалидность, которую он приписал себе ещё в тот день, когда впервые, вопреки запрету брата, набрал её номер, теперь вернулась к нему из её уст. Какое дурацкое, жестокое совпадение. Раньше он никогда не додумывался до того, чтобы приписать себе подобного рода причину, только бы оправдать отказ встречаться с кем-либо лично. Это был тупик. Признание в немощи разом перечеркнуло бы любой намёк на романтический интерес, превратило бы его в объект жалости для всех, с кем он сводил виртуальное знакомство. Никаких гарантий не было и с Бруклин. Но раз уж она подвела все к тому, что они друзья, и догадка о причинах всему этому все ещё её не отвернула… Может, стоило рискнуть, чтобы сохранять эту поманившую стабильностью ситуацию? — Что, если ты права? — выдавил он наконец, едва справляясь с давлением чудовищной лжи. Ему было паршиво. Эта неправда о себе казалась противней любой прочей. К тому же теперь он невольно устроил своей подруге что-то вроде проверки на вшивость, и радости это не прибавляло. — Это… ничего, — её ответ прозвучал через долю секунды, слишком быстро, нарочито бодро. И в этих двух словах он услышал гораздо больше, чем хотел бы. Он различил замешательство, попытку скрыть лёгкий шок и разочарование. Уловил неуверенность: уместны ли здесь жалость и сочувствие, которых она, по сути, ещё не успела по-настоящему ощутить, ведь минуту назад для них не было никаких оснований. Да, она была благодарна ему за возможность выговориться, но он сам всё это время оставался настолько скрытным, что подозрения не могли не возникнуть. Оба молчали. Возможно, звук капающей воды был слышен и ей. И звук этот отмерял секунды разделявшей их неловкости. — Кстати, как там твой вчерашний ночной киносеанс? Удачно? — справившись со своим ступором, Майки решил, продолжить разговор, словно ничего не случилось, это помогло немного уменьшить нервозность по поводу дальнейшего развития их дружеских отношений. Но Бруклин сегодня решила играть против правил. — Может, не будем так резко переводить тему? — Унылых никто не любит, забыла? — парировал он, с облегчением цепляясь за мысленную соломинку. Вспомнить, что никакой он на самом деле не инвалид, было очень кстати. Это возвращало почву под ногами. — Так что, фильм понравился? — Такое себе, — она ответила вяло, без интереса. — Просто очередной диснеевский ремейк с упором на злободневность. К тому же «Красавица и Чудовище» — далеко не моя любимая сказка. — Да ты какая-то чёрствая, — усмехнулся он, и в этот раз улыбка вышла почти что искренней. — Я чуть было не пустил слезу. Раз так десять, наверное. — Это же просто красивые выдумки. И главное действующее лицо в них всегда любовь, у которой нет границ. — В её голосе послышалась едкая нота скепсиса. — Красавица может влюбиться в чудовище, а принцесса выйти замуж за какого-нибудь проходимца. Говори что хочешь, а мне с трудом верится, что такое возможно в реальности. — Уверен, если бы я снял фильм про любовь без границ, ты бы изменила своё мнение, — заявил он, глубже опускаясь в постепенно остывающую воду. — Да у меня бы сам Гильермо дель Торо попросил мастер-класс. — Ясно. Тебе очень хочется приобщиться к искусству, но ты понятия не имеешь, как это сделать, — заключила она со знакомой поддразнивающей ноткой. Майки почувствовал острое желание возразить. Вообще-то, только за последний год он исписал десяток скетчбуков. Но слова застряли в горле. Чтобы подтвердить это, потребовались бы доказательства. А показывать свои рисунки Бруклин он был не готов. По правде говоря, с тех пор как его увлечение перестало быть просто забавой и превратилось во что-то большее, Майки никому не показывал то, что рождалось на бумаге. Ему было неважно, сочтут ли это искусством другие. Но те идеи, что зрели у него в голове, внезапно обрели вес и ценность. Это были уже не просто красивые плоды хаотичных всплесков вдохновения. Он чувствовал, что где-то в глубине сознания впервые вызревает нечто большее, пока неоформленное, но не терпящее суеты. Порой ему не хватало застывших на бумаге образов. Казалось, они не в силах выразить всего, что он хотел передать, всей полноты и точности замысла. Тогда он брал авторучку и пытался сделать это словами. Он не испытывал творческой лихорадки, мучительной необходимости поскорее выплеснуть всё наружу. Он не знал точно, что именно зарождалось в нём, но носил это в себе спокойно, как драгоценную тайну. — Я когда-нибудь удивлю тебя, — пообещал он, вспоминая, где в последний раз видел сегодня свой альбом.***
— Где все? Раф почему-то очень мрачный, нервно дернул плечом. — Не видел никого сегодня, может, Донни с утра в лаборатории закрылся, а Майки гоняет где-то на поверхности. — Понятно, — кивнул Лео, и подумал, что, наверное, Раф целый день киснет тут в одиночестве и положительно не знает, куда ему девать всю свою энергию. — Хочешь развеяться немного? — спросил он, зная, что и у него не намечается никаких занятий особой важности. — А что ты предлагаешь? — мигом оживился Раф, и от этого энтузиазма Лео стало немного неловко, предложить ему было совершенно нечего, просто прошвырнуться где-нибудь в городе, пожалуй все, что он мог придумать. — Я подумал, может, ты предложишь? А я поддержу, — виновато улыбнувшись, сказал лидер. — Так и знал, — разочарованно вздохнул Раф, но отказываться от компании брата не спешил. — Мы могли бы прогуляться, — спешно добавил Лео, для того чтобы от него поступило хотя бы какое-то предложение. — Ну здорово, — бурчит Раф. — И вот чем ты вечно не доволен? — Лео чувствовал, как начинает нервничать, привычное состояние в компании Рафаэля, но словно бы подзабытое им. — Я думал, мы займемся чем-то поинтересней. — Например? — Лео, да что угодно интересней этого. Сколько, кстати, времени? — Начало седьмого, — ответил лидер, проверив время на телефоне. — Ох ты ж, чуть не забыл, — вспомнив что-то свое, Раф взял в руки пульт от телевизора и принялся тыкать на кнопку переключения каналов, пока не нашел то, что ему было нужно. — Отбой прогулкам, по нетворку рестлинг. Раф любит рестлинг, Лео не знает почему, ведь он же не маленький и прекрасно понимает, что это лишь смехотворная постановка, иногда скучная или даже откровенно нелепая. На ринге сцепились два здоровенных мужика, чьи стероидные мышцы от масла блестели в свете софит ярче солнца. Вот они старательно делают вид, что бьют друг друга в лицо, а потом, повалившись на канвас, так же усердно стали изображать борьбу. Тьфу ты! Это что болевой или какая-то мудреная поза для парной йоги? Никому не может быть больно, когда ни один сустав не пытаются гнуть в обратную сторону. А рожа громилы скорчилась так, словно его руку буквально отрывают от тела. Но Рафу плевать на все это, он от души наслаждается зрелищем. — Чего стоишь над душой? Присоединяйся, — похлопав ладонью рядом с собой, говорит темперамент, и Лео, обойдя диван, за которым стоял, садится на предложенное место. Делать все равно нечего. И раз уж он развлекался тем, что нахально разглядывал Рафа за его дурацким занятием, то почему бы не продолжить делать это, не рискуя показаться странным. — Скажи, что ты в этом находишь? — вежливо спрашивает Лео, вставляя свою реплику в маленький перерыв между эмоциональными выкриками и комментариями брата. — Не знаю, а что? Тебе чем-то не угодил рестлинг? — тут же уловил самую суть вопроса Раф. — Да не то чтобы… — Лео не хотел высказывать Рафу все, что думал о такого рода спортивных развлечениях, просто потому что у брата есть причины любить это, а Лео никак не может их найти, и он совсем не в настроении спорить о том, в чем почти не разбирается. — Рестлинг это же весело, вот смотри, тот парень в красных кожаных штанах, он настоящий бэд бой, всегда нарушает правила и использует грязные приемчики, а еще у него самый крутой финишер, смотри внимательней, тебе обязательно должно понравиться. Мысленно Лео фыркнул. Должно понравиться, ага, как же. — А вот тот, что с ним дерется, он играет роль хорошего парня, — Лео повнимательней присмотрелся к мужику в бело синем «костюме», состоящем из нелепых трусов, еще более нелепых гетров и плаща, — он часто помогает другим товарищам из ростера, но на свои разборки выходит только сам. — И добро, конечно же, побеждает зло? — желая подловить сие зрелище на предсказуемости сюжета, спросил Лео. — Это было бы слишком скучно, — фыркнул Раф, не отрывая взгляд от экрана, но улыбаясь так открыто, как в жизни почти никогда не делал. — И тебя не смущают моменты, где они только имитируют драку, да еще и не очень натурально? — Они получают достаточно ущерба, — отпив газировки из баночки, уже серьезно ответил Раф, — падения с третьего каната должно быть не таким уж плевым делом, особенно, когда приземляешься на шею. А броски на кнопки? Представь только, тебя кидают через плечо, и ты приземляешься в гору канцелярских колючек с высоты человеческого роста. Конечно, они не могут покалечить серьезно, но я думаю, в этом мало приятного. Лео поморщился, представляя ощущение сотни или даже тысячи впившихся в кожу шипов, приятного в этом не было ничего, совсем. — Есть еще приемы, где о бойца разбивают люминесцентные лампы, прокалывают кожу степлером и бросают на колючую проволоку, которая натянула вместо канатов. — Но это же варварство, просто ужас, — Лео теперь совсем не понимал ни тех, кто подобное смотрел, ни тем более тех, кто это с собой делал. — Не беспокойся, здесь такого не будет, — окинув Лео немного обеспокоенным взглядом, сказал Рафаэль, — этот промоушен не ставит хардкорные бои. На экране, тем временем, хороший парень беспомощно трепыхался в лапах злодея, а тот с энтузиазмом душил своего оппонента и даже получал от зала поддержку. Сложно понять американцев. Почему они радуются? Половина так уж точно. — Ну давай! Давааааай! — шлепая себя по коленке, сдавленно восклицал темперамент. Он знал, что Лео терпеть не мог, когда кто-то голосил в логове во всю глотку. — Раф? Ты тоже болеешь за плохого? — изумился Леонардо, и должно быть сделал это забавно, потому что, когда напряжение момента спало, Раф от души расхохотался от его вопроса. — Ох, Лео, — причитал он, хохоча, — ну что ты как ребенок? Обидно было услышать такое от того, кто с восторгом смотрит рестлинг. — Посмотри на него, он же круче! И гораздо харизматичней, чем этот скучный святоша. А как он работает на микрофоне, он всегда заводит зал своими промо. Приехали. Конечная. — Тебе что, в жизни плохих ребят не хватает? — с намеком на серьезное осуждение спросил Лео. — У меня, кажется, переизбыток одного слишком хорошего, — подмигивает Раф, и до самого конца выпуска Лео молчит, не находя, что сказать. Хороший парень это же он. Но есть ли в этой шутке придирка? Когда передача заканчивается, Раф встает с дивана, не заботясь о пустой коробке из-под пиццы у себя на коленях, та, конечно же, падает на пол, а ему хоть бы хны, он сладко потягивается разминая затекшие плечи. Лео хочется упрекнуть его за свинство, а еще больше за неуважение к его собственным стараниям держать этот дом в чистоте. Но слова застывают на языке. Почему-то этот справедливый упрек кажется сейчас мелочным. — Пойдем, я покажу тебе, что рестлинг не ерунда. Давно если честно хотел попробовать сделать это, — хрустя шейными позвонками, Раф протягивает руку все еще сидящему Лео, хотя тот вполне мог бы встать сам. — Эй, я тебе не подопытный, — отвечает Лео, но все же принимает приглашение встать, хватаясь за ладонь темперамента, и тот легко сдергивает его с места вверх. — Не бойся, панцирь защитит тебя, если что, — стараясь быть убедительным, говорит он, пока они идут в додзе, но кому, как не Лео известно, что Раф успокаивает окружающих, лишь когда сам не до конца уверен. — Так что теперь, может, с крыши меня сбросим? — язвит он. — Никто не собирается кидать тебя с крыши, тупица. Давай постелем маты, если хочешь. Ну пожалуйста, Лео, давай попробуем сделать всего парочку приемов! — Поверить не могу, что соглашаюсь на это. — Просто стой смирно, хорошо? Я подниму тебя на свои плечи и сброшу с них, толкнув так, что ты должен будешь перевернуться в воздухе, прежде чем упадешь, — и, видя скепсис на грани отказа, поспешил добавить, — сам я, конечно, тоже упаду. — Обнадежил, — буркнул Лео, легко, как акробат, взбираясь на услужливо подставленные широкие плечи. И уже через час он, серьезно пожалел, как и пророчил. Для тактильного контакта нужен повод. Например, объятие в честь дня рождения, или может плечо, предложенное для опоры, когда нужна помощь, шуточный подзатыльник, ладонь, подставленная чтобы «дать три», даже соприкосновения на тренировках. Эти прикосновения естественны, о них не задумываешься и, тем более, не испытываешь желания вновь и вновь их ощущать. Они просто существуют в рамках, соблюдать которые не составляет труда. Просто это нечто естественное, само собой разумеющееся. Раф мнет его стопу, и нет вроде бы ничего необычного в том, как он массирует пальцами пятку и голеностопный сустав. — Не могу понять, и как ты умудрился потянуть ногу, — с досадой приговаривает темперамент, старательно работая руками. А Лео и сам не может дать себе ответ, как это он так обидно не сумел элементарно приземлиться. Прикосновения нельзя отнести к разряду приятных, так как растяжение совсем свежее, а массировать, при такой травме, следует голень, но Лео помалкивает и терпит. Был бы сейчас Донни, уж он бы, конечно, не подпустил к ноге лидера никого кроме себя, но его как назло нет. А впрочем, так даже лучше. Ведь, подумать только, Рафаэль заботится о нем, сам, без просьб, по своей собственной инициативе. Сложно сказать наверняка, но темперамент, кажется, и сам находит ситуацию странной. В чем именно она, кстати, странная? Лео усиленно думал, но ответа не находил. Одно ясно: во всем происходящем нет непринужденности, они оба ее только изображают. Может, это его Лео настроение передалось Рафаэлю, ну или наоборот. Ничего особенного не случилось. Может, он видит то, чего нет? Нечто настолько тонкое, что даже описать затруднительно, и самый прозрачный намек на этом фоне прояснит ситуацию. — Да расслабь уже ступню, балерина, нечего ее передо мной тянуть, — уколол правдой Раф. А Лео так и замер, словно совершенно нежданно был уличен в чем-то стыдном. Впрочем, так оно и было. Совершенно предсказуемо, ему захотелось раствориться в воздухе, чтобы не сгореть от стыда при свидетеле. Да он получал удовольствие от этого. Интуитивно понимая, что показывать это ни в коем случае нельзя. Раф просто уловил, в позе, в дыхании, в неестественном напряжении. О у Рафа лучше всех развита так называемая чуйка на уязвимость. И надо же было Лео именно сейчас озаботится эстетическим видом своей поврежденной ноги. — Ой не сопи ты так, — усмехнулся темперамент, все еще сжимая стопу брата в руках, — я вовсе не против. И только тут Лео хватает смелости взглянуть на Рафаэля у его ног. Тот смотрит вниз, и выглядит вполне обычно, не сконфуженно и даже не смущенно. Он просто не торопясь и очень основательно оказывал помощь, от которой, в итоге, Лео почти уверен в этом, будет только хуже. Но само зрелище до того ему нравилось, что он не смел прерывать. Хотя язык так и зачесался от вопросов. Что значит, он не против? — Вот и все, ранение не смертельное, так что жить будешь, — закончив свой массаж, говорит Раф, и прежде чем Лео успевает убрать стопу из его ладоней, наклоняется, на миг неловко касаясь губами выступающей берцовой косточки.***
*Bastille feat.Ella Eyre — No angels*
Она раздражённо повела озябшими плечами под форменной курткой футбольной команды колледжа. Бывшего колледжа, если уж быть точнее. Да и куртка эта всё, что осталось у неё от теперь уже бывшего парня. Едва уловимый шлейф дорогого парфюма и лживое обещание возобновить встречи «как только всё утрясётся» шли в комплекте бесплатно. Светофор, злорадно подмигнув на последок, переключился на красный и обрёк смирно стоять в ожидании зеленого, дрожа от холода в этот отвратительный, дождливый день. Между прочим, уже летний день. Но на термометре были рекордно низкие семнадцать градусов, и прогноз не сулил перемен к лучшему. Две минуты бездействия не так уж много, чтобы вновь утыкаться в телефон, но привычка сильнее здравого смысла. Пальцы сами потянулись к айфону в кармане, и вместе с ним на свет потянулся затрепанный конверт. Уведомление об отчислении на имя Бруклин Джарвис Джой. Она успела схватить его, прежде чем тот свалился в грязную лужу. Со сдавленным стоном смяла бумагу и запихала обратно в карман. Давно пора выбросить. Но решимости не хватало, ведь это был не просто документ, а самый настоящий приговор её старым мечтам. Джой — фамилия матери, к слову. Радостная и светлая, как она сама. Мама любила, когда отец называл ее «моя сладенькая». Когда-то она закончила местный городской колледж в Портленде, устроилась работать медсестрой, по большой любви вышла замуж за отца, который никогда не планировал покидать родную ферму, и они счастливо проживали там по сей день. Тихая, размеренная жизнь, идеальная семья с двумя чудесными детьми. Бруклин сколько себя помнила, жила с невысказанной мыслью, что мир не заслуживал таких славных людей, как её родители. Простых, честных, трудолюбивых и слишком искренне добрых ко всем, кто их окружал. В отличии от родителей, она всегда хотела большего. Жадная до всего, что мир мог ей предложить, она грезила своим грандиозным будущим. Она была красивым, способным и активным ребенком. Взрослые таких обожали. А Бруклин обожала быть в центре внимания, обожала, когда её хвалят. Настолько, что стала зависима от чужого восхищения. Такое особое отношение установило в детском максималистском сознании планку, ниже которой она никогда уже не хотела опускаться. Учителя начальных классов говорили её матери приятные слова о том, что она опережала многих своих сверстников и учеба по всем предметам давалась ей одинаково хорошо. Но главный промах, вероятно, сводился к отсутствию конкретики. Ей было интересно всё, ровно до тех пор, пока это сулило одобрение. К средней школе одноклассники один за другим начали обгонять её каждый в своём. Но Бруклин не чувствовала себя проигравшей. Её средний балл оставался вполне достойным, учитывая, что она не тратила на учёбу всё свободное время. Ей было попросту неинтересно. Однако, перейдя в старшую школу, Брук впервые абсолютно ясно поняла, что совершенно не представляет, в отличии от всех прочих, чем она собирается заниматься в этой жизни и к чему ей, по идее, надо стремиться. Учеба больше не привлекала, и, единственное, что выручало её, в сохранении хороших отметок это неплохая память. Да, она не знала, чего хочет. А потому решила брать то, что все вокруг — гласно или негласно — считали самым лучшим. В чём она видела своё призвание? Да чёрт его знает. Она просто хотела много денег. Очень много. И чтобы все на неё смотрели. Могла ли она обвинить во всем свою привлекательность? Ведь, когда все девочки начали подрастать, меняясь, и становясь разными, ей быстро хватило ума понять, что её внешность не нуждается в доработках. Многие, разумеется, спорили о необходимости соответствовать строгим стандартам, чтобы считаться красивой. Однако, не Бруклин придумала правила: в черлидинг брали самых хорошеньких. И она легко прошла отбор в команду группы поддержки, оставив конкуренток ни с чем. Более того очень быстро заняла позицию флаера. На какое-то время её полностью затянули станты и трюки. Так она украшала собой верхушку пирамиды, составленной из первых школьных красавиц, и откровенно этим наслаждалась. А вечерами, закрывшись в ванной, раздевалась догола и подолгу рассматривала себя в зеркале. Щупала живот, сжимала бёдра, критически выискивая малейшие признаки целлюлита. Безжалостно боролась с любым несовершенством. Бруклин нравилось быть сладкой конфеткой за стеклом. Да, она всерьез занялась черлидингом, не только ради плюса в портфолио, но ещё и потому что это было восхитительно, переодеваться в форму для тренировок после последнего занятия и, притворяясь незаинтересованной, прогуливаться по школьному коридору до фонтанчиков, где собирались все любители поглазеть. Девчонки без ущерба для репутации, демонстрировали одновременно все свои козыри, вырезы топов и на половину обнаженные ягодицы в коротеньких шортах под ещё более короткими юбками в складочку. Ворох помпонов, как радужная присыпка на аппетитном маффине. Волосы, уложенные крупными локонами. Даже на вид сладкие губы пахли клубничным блеском. Гладкую кожу депилированных ног обтягивали белоснежные спортивные гольфы. Наманикюренные пальцы, проколотые пупки и пустая болтовня о косметике, парнях и обновках. Бруклин не искала, с кем выстроить глубокую, тёплую дружбу. Ей хотелось быть в числе самых ярких и популярных. Вся эта стереотипно девичья вселенная была её миром, в котором она комфортно существовала лет до семнадцати. И сейчас она не могла понять сама себя, почему всё это обернулось таким кошмаром. У неё был крутой парень. По меркам старшеклассниц даже круче, чем капитан футбольной команды или местный «золотой мальчик» Брендон. Её Алекс учился в престижном колледже в Нью-Йорке, приезжал домой на каникулы, и она была по уши влюблена в блестящие перспективы этих отношений. А ещё был Ник. Симпатичный аутсайдер-бунтарь, который держался ото всех подальше. Играл на электрогитаре в никому не нужной гаражной группе, носил длинные волосы, вызывающую одежду и слушал кошмарно тяжёлую музыку. Но делал он это с таким видом, будто был избранным. Как будто не его игнорировали, считая странным, а он сам презирал всех вокруг как недостойных и неспособных его понять. В строжайшей тайне её неудержимо тянуло к таким вот придуркам. К замкнутым, слегка высокомерным, к тем, в чьих потрёпанных машинах пахло травкой и дешёвой романтикой безнадёги. По её расчётам, он должен был оставаться её маленьким грязным секретом. Но он проболтался. Не смог удержать язык за зубами, когда дело касалось, кажется, главного достижения в его жизни. И это обернулось немыслимым позором. Девчонки из группы поддержки не спят с таким сбродом. Даже втайне. И вот уже Бруклин передвигалась по школе, опустив глаза и делая вид, что ничего не случилось. Надо ли говорить, что Алекс порвал с ней, не простив измены. К слову, она так и не узнала, кто ему настучал. Ситуация изо дня в день становилась все унизительней. Даже сейчас эта история все ещё аукается ей приступами жгучего стыда. Старшая школа — среда, токсичнее ядерного реактора. В ней не выжить, если ты уязвим. Здесь всегда были свои «каннибалы», и всегда находился тот, кого всем скопом пытались сожрать заживо. Её хотели сожрать особенно. Она метила в капитаны команды. Слишком многим она встала поперёк горла. И всё же внешность многое искупала. Даже в те тёмные дни у неё оставались поклонники. У парней так всегда, если вдуматься. Они как стая мартышек: стоит только одному из них всерьез влюбиться, как половина тут же теряет голову из-за той же девчонки. В общем, на самом деле нужно было всего лишь поймать и приручить одну-единственную мартышку. Желательно не самую дохлую. Именно так её социальный статус не рухнул окончательно, благодаря одной удачной охоте. Пусть он и не был главным в стае, но положение заметно улучшилось, когда она ответила на ухаживания полузащитника футбольной команды. А другой преданный рыцарь-стихоплет из класса по литературе, страдая от ревности, продолжил носить ей газировку и шоколадные батончики из автомата. Не известно, на какое дно общей иерархии она скатилась бы без них. Мысленно она до сих пор благодарит обоих, если конечно вспоминает. Но честно говоря, лишний раз вспоминать того чудика и своего бывшего «бойфренда по необходимости» совсем не тянуло. Вся эта история не помогла понять, чего она хочет от жизни, но заставила уяснить: прежде она была недостаточно осмотрительна. И в условиях высокой конкуренции успех не гарантирован ничем, кроме грамотно выстроенной стратегии. Когда она прицелилась в колледж, семья то и дело подбадривала её вопросами в духе: «Ну что, станешь первым нашим обладателем PhD?» На что она лишь неопределённо пожимала плечами. Образование решало далеко не всё. Правильная политика в отношениях с людьми могла дать гораздо больше. И, что немаловажно, дать это гораздо быстрее. Бруклин не метила в лигу плюща, но выбрала один из лучших колледжей в системе Городского университета Нью-Йорка. Тренер Барухского колледжа заметил её на отборочных в сборную штата и предложил спортивную стипендию, которая существенно снизила стоимость обучения. О большем можно было и не мечтать. Жить и учиться в самом сердце Манхэттена, на Лексингтон-авеню. Такой расклад идеально соответствовал её желанию погрузиться в пульс большого и полного возможностей города. Казалось, всё складывается как нельзя лучше. В новую жизнь она вступила, безжалостно перечеркнув старую. Учеба всё так же не интересовала её сверх меры, и Бруклин выбрала стандартное для неопределившихся направление в области софт скилс — коммуникации. А город вокруг был полон искушений, и слово «хочу» стало самым центральным в ее голове. Ненасытное, раздутое «хочу», вечно всем недовольное и не дающее даже секунды покоя. Местные девушки, по крайней мере, те, на кого она предпочла равняться, выглядели как сошедшие с небес богини. И Бруклин не желала отставать. Все деньги, заработанные летом перед переездом, она без остатка инвестировала в себя. Обновлённый гардероб, последняя модель телефона и идеальный оттенок волос позволили ей почувствовать себя увереннее. И очень скоро эти вложения окупились возможностью вращаться в кругу местной «золотой» молодёжи. В общем и целом, все вновь было так, как она привыкла: ее подруги самые яркие девушки кампуса, любимицы футболистов, среди которых одни парни пробились спортивной стипендией и подавали надежды, как звезды профессионального спорта в будущем, а другие попали в команду, потому что были сынками богатых родителей. В этой среде шанс ошибиться сводился к минимуму. Несколько месяцев Бруклин тщательно отделяла зёрна от плевел и, когда оптимальный вариант был опознан в лице нападающего, устроила всё так, чтобы он думал, будто это он её выбрал. Уже к зимним каникулам они стали парой. Жизнь начала казалась не такой уж сложной штукой. Особенно если не глупить и не усложнять её специально. И все же у одних жизнь протекала, как широкая неторопливая река, за каждым редким поворотом не таилось ничего даже потенциально опасного. А жизнь Бруклин, в чьём сознание проросли семена непомерных амбиций, не могла быть простой. Останься она в родном городке, наверняка утонула бы в стоячей воде провинциального болота. Но, пустившись за мечтой, лишённой конкретики, угодила в поток, течение которого оказалось сильнее, чем она считала. Когда впереди замаячил первый обрыв, стало ясно она к этому совершенно не готова. Вылететь из колледжа не так-то просто. Даже если завалить курс, это даст лишь низкий средний бал и геморрой в летнем семестре. Бруклин просто не ожидала, что тихушница соседка, которую откровенно доставало её не самое располагающее к учебе и спокойной жизни общество, вот так просто, без угроз и сомнений, заложит ее администрации, вооружившись фотодоказательством грубейшего нарушения кодекса поведения. В определенном смысле в колледже было не лучше, чем в школе. Всё та же токсичная конкуренция, только ставки выше. На кону не только оценки, но и крутые стажировки, полезные связи через дружбу с детьми влиятельных родителей, или даже удачная партия для брака. Многие ставили эти цели с холодным расчетом. И если случался скандал, все старались обойти его стороной, чтобы не запачкаться. Травка в её комнате принадлежала Мэйсону. Он, как и многие вокруг, баловался лёгкими наркотиками, не смотря на политику нулевой терпимости. Все знали главное правило: можно делать что угодно, главное не попасться. Мэйсон умолял. Он почти рыдал, стоя на коленях, только бы не впутывать своё имя в эту историю. Бруклин при любом раскладе теряла место в колледже. Но его семья теряла гораздо больше — репутацию, а с ней и деньги. Бороться было бесполезно. Тащить других за собой на дно тоже. Бруклин благородно не назвала имён. Подвиг друзья оценили — правда, не так высоко, как она рассчитывала. И вот, едва успев осознать происходящее, она покинула стены колледжа, оставив бывшим подругам заботы получения PhD, о которой так мечтал для неё отец. Как ни жаль было расстраивать отца, но увы, теперь она не получит даже бакалавра гуманитарных наук. Максимум, что ей теперь светило это захудалый общественный колледж. И то лишь в том случае, если она сумеет быстро накопить на обучение. А там, возможно, после двух лет стабильно хороших оценок, ей удастся подать документы на обратный перевод в Барух. Мысли метались между приступами отчаяния и прагматичным расчётом. Ей нужно было всё исправить. А для этого требовалось стабильное жильё, солидная финансовая подушка и чёткий план по восстановлению академического статуса. Экстренный поиск работы вынудил пойти на крайние меры. Сердобольная бывшая одногруппница свела Бруклин со знакомой своей знакомой, работавшей танцовщицей гоу-гоу в ночном клубе. Это был самый быстрый способ заработать достаточно денег без опыта, квалификации и официального трудоустройства. Следом она арендовала крошечную квартирку в Бруклине, поближе к своей новой работе. В старом четырехэтажном таунхаусе с весьма унылой обстановкой под стать её новой жизни. Глупо было упускать шанс сделать всё правильно с первого раза. Вторая попытка обходилась дороже. Во всех смыслах. Прямой путь к успеху превратился в кривую, обходную тропку, ведущую через позор, тяжёлую работу и унизительную борьбу за реабилитацию. Но выбора у Бруклин не было, и она отважно ринулась в дебри взрослой жизни, лелея надежду вернуть всё как было. Или хотя бы близко к тому. Работа в клубе виделась ей временным этапом — постыдным, но необходимым для наскоро составленной стратегии второго шанса. Однако первый кризис накрыл очень быстро. Два месяца после отчисления прошли тяжело и разве что самую малость приблизили к новому поступлению. Бруклин вынуждена была признать: она застряла. Вернуться к учёбе в ближайшем будущем не получится. Придётся пропустить как минимум год. Вот тут-то её и настигло отчание. Она была слишком слаба, чтобы принять новую реальность, и уж тем более — изменить. И она категорически не вписывалась. Не прижилась среди людей, которые окружали её теперь, не смогла даже притвориться, что хочет этого. Общение ни с кем не сложилось. Её почти вежливо игнорировали девочки, бармен, охранники, администратор и хозяин клуба. Все они считали, её слишком заносчивой, а она презирала их всех почти открыто. Даже чирлидирши, которые считались не самой интеллектуальной прослойкой в колледже, ни в какое сравнение не шли с этим сбродом. Зайдя в полумрак клуба, Бруклин прошла через пустой зал мимо столиков и танцпола, с отвращением скользнув взглядом по хозяину, что-то подсчитывавшему за барной стойкой. В гримёрке было пока ещё тихо. Во время шоу здесь яблоку некуда будет упасть. Бруклин швырнула сумку на свободный столик, отодвинула стул и упав на него, долго смотрела на себя в зеркало. Ей потребовалось время, чтобы настроиться. Выключить заевшую в голове пластинку самоуничижения. В худшие дни она научилась воспринимать себя отстранённо, словно инструмент в руках собственной воли, бесчувственный и функциональный. В кармане спортивной куртки, которую она упорно носила, чтобы окружающие по-прежнему видели в ней студентку на временной подработке, завибрировал телефон. Сообщение от Майки. «Можешь говорить?» Ему она тоже не рассказала о том, что случилось. Ещё пару месяцев назад она, как лучшему другу, доверяла этому славному парню всё, что было на душе. Теперь не осталось ничего, ни желания, ни смелости, чтобы поделиться своей нынешней бедой. «Нет», — отправила она и поморщилась от внезапной досады. Врать ей было не впервой, и обычно это не вызывало угрызений совести. Но не с тех пор, как выяснилось, что Майки… нездоров. Впрочем, он не уточнял, что именно с ним не так, может дело не в увечьях, и он загибается от рака или другой неизлечимой болезни. Как бы то ни было, Бруклин твёрдо знала, какой выбор будет правильным. «Ты в порядке? Я просто хочу знать, у тебя случилось что-то плохое, или ты меня избегаешь?» Бруклин глухо вздохнула. Мысленно сознавшись, что именно так и хотела поступить. Его шокирующее признание и полный крах её собственной жизни случились почти одновременно. Она и раньше сомневалась, что способна быть хорошим другом тому, кто ценит отношения куда сильнее, чем она. А после отчисления и его очередной туманной «семейной проблемы», из-за которой он снова пропал, поняла окончательно: у неё не осталось ни грана душевных сил думать о ком-то, кроме себя. Ради его же блага, она решила не отвечать больше или даже заблокировать все его контакты. Но смогла лишь свести общение к минимуму. Она винила во всём слабую волю и неспособность принять жёсткое решение. Ведь отрицать, что говорить с ним ей нравилось, было глупо. Вот и металась в сомнениях уже больше месяца. Но раз уж он спросил прямо, может, самое подходящее время поставить точку? «Хочу умереть», — написала она, не заботясь о том, что он про неё подумает, терять было нечего. «Зачем ты говоришь такое?» — прислал он тут же. Бруклин криво усмехнулась и принялась злостно печатать первое, что шло на ум. «Только не вздумай писать, что жизнь это дар, который надо ценить. Клянусь, мне хочется отнять этот сраный дар у каждого, кто говорит подобное, причем с особой жестокостью. Все мы, в конце концов, умрем. Имею право желать этого поскорее». «Брук, что бы там ни случилось, все наладится». Она лишь хмыкнула, отложив телефон. Нужно было успеть заскочить в бар до открытия. Директор разрешал бармену наливать девчонкам перед выступлением. Разумеется, в меру. Только для настроения и только недорогое. Во всём этом было что-то от Кэрролла. Чтобы пройти в слишком маленькую дверь, Алисе понадобилось спасительное уменьшающее зелье. Алкоголь стал её зельем во взрослой и куда более прозаичной версии этой сказки. Он без лишних усилий уменьшал внутри Бруклин то самое препятствие, что мешало ей находить общий язык с людьми, от которых в трезвости её тошнило. Одинаковые тусовки с парнями из футбольной команды были первым и не самым тяжким испытанием — после бутылки пива ей даже начинало нравиться. Алкоголь делал из неё весёлую, общительную и добрую версию самой себя, способную найти подход к кому угодно. Травка удваивала эффект или дарила чувство покоя и умиротворения, если выкурить небольшой косячок после тяжёлой ночи в клубе. Сейчас ей бы не помешало затянуться, но лишних денег на дурь не было, а сигареты она практически не курила, они не успокаивали и не помогали отвлечься, только портили цвет зубов, отбеливание которых и без того дорого обходилось. Увесистая косметичка занимала половину места в её сумке. Бруклин привычно нанесла на лицо праймер и тональную основу, прорисовала скульптором скулы и затемнила боковины носа, визуально сделав его ещё тоньше. Закрепила всё рассыпчатой пудрой, набранной на толстую пушистую кисть. Своей очереди ждали жидкая подводка, накладные ресницы и алая помада. Телефон завибрировал. Это Майки, не дождавшись ответа на сообщение, пытался дозвониться. Но говорить сейчас было бы слишком. Бруклин не дрогнувшей рукой вывела идеально ровные стрелки. Затем так же привычно и уверенно приклеила длиннющие ресницы, от которых веки тяжелели, делая взгляд полуприкрытых глаз томным и загадочным. Телефон жужжал снова и снова, пока она прорисовывала контур губ и наносила плотный слой помады. Это был настолько старательный игнор, что Бруклин не заметила даже, как от вибрации аппарат самовольно подполз к краю стола и чуть было не совершил суицидальный прыжок на кафель. «Поговори со мной», — просил Майки снова перейдя на сообщения. «Пожалуйста, ответь». Почему он так настойчив? Сейчас эта близкая к отчаянию настойчивость вызывала у неё тошноту. За кого он волнуется больше, за неё или же за себя? Почему именно он доискивается её сейчас, когда всем остальным, включая Мэйсона, плевать, что с ней и как? — Может, возьмёшь уже трубку? — ворчливо бросила из другого конца гримёрки незнакомая девушка, видимо, ещё одна новенькая. — Или выруби нахрен телефон, раз не хочешь говорить. Но избавь от этого жужжания. Бруклин отложила помаду. Осмотрела себя в зеркале. Торопливо вытащила из коробки бумажную салфетку, успев вовремя подхватить слезу, скатившуюся с нижних ресниц. Не хватало ещё переделывать макияж. И телефон снова завибрировал. — Ты блин специально? — возмущенно спросила сегодняшняя напарница, а затем встала из-за своего столика и агрессивно двинулась в её сторону. Бруклин понятия не имела, что на уме у этой девушки. Неужели собирается устроить драку? Но та, подойдя вплотную, очевидно разглядела, что все плохо и без её участия. — У тебя проблемы с этим мудаком? — бросив быстрый взгляд на дисплей, спросила она уже мягче. — Хочешь, я возьму трубку и поставлю ублюдка на место? — Нет, не нужно. Просто не хочу ни с кем говорить, — Бруклин постаралась собраться, чтобы не выглядеть размазнёй перед своей внезапной защитницей. — Я Бритни, — представилась девушка, протягивая руку и окончательно меняя гнев на милость. — Бруклин, — Брук неуверенно пожала горячую ладонь новой знакомой. — Я тебе вот что скажу, давай-ка отключай свой мобильник, заканчивай с волосами, а я спущусь пока в бар, попрошу для нас пару шотов текиллы. Кисло улыбнувшись, Бруклин зажала кнопку блокировки, дожидаясь, пока телефон выключится. Общества ей не хотелось, но как отказать настырной, грубоватой напарнице в лицо она не знала. — И не вздумай плакать из-за этого козла. Пускай идет ловить попутный ветер! — назидательно бросила Бритни на выходе из гримерки.***
Лео задумчиво смотрел перед собой. Сегодня ему было как-то особенно грустно. Логово казалось пустым. Настолько пустым и тихим, что он почти что с надеждой окинул полным тоски взглядом гостиную, как только сюда вошел. А потом направился к дивану так, словно не был дома долгое время, или случилось что-то такое, что делает замыленный взгляд ясным и внимательным к привычному. Если бы он встретил тут Дона и Майки, чувство едва различимого дежавю испарилось бы, обрадовавшись компании, он счел бы, что ожидал увидеть именно их. В самом деле, кого же еще тут можно встретить? Но только эффект легкой дезориентации, что он все чаще испытывал после пробуждения, не дал обмануться в этот раз. Смутные, а порой и вовсе беспредметные ожидания заиграли новыми красками. Страх и настороженность потускнели, растворились. Мёртвые же не имеют обыкновения возвращаться с того света. Может реальность и вовсе не здесь, а там? Потому что сейчас в этом «здесь» прямо сейчас он как пленник кошмарного сна. Да и сам он едва ли поймет, где находится, пока не встретит хоть кого-то. На столике лежала газета, скорее всего, Майки прихватил с собой с поверхности еще свежий номер. Лео на автомате пробежался глазами по первой полосе. Каких-то громких новостей там не было, но он все равно развернул газету, наскоро просматривая криминальную сводку. Ознакомившись с одним разворотом, он перелистнул было на следующий, но там оказались колонки программы телепередач. И воспоминание ослепило его словно вспышка. Лео какие-то пару секунд просто пялился в мелкие строки, не имея ни одной внятной мысли, но затем они выплеснулись ему на голову сразу все, да так хаотично и перепутано, что он даже не сразу расставил их по порядку действий. Подавив порыв сразу кинутся к компьютеру, Лео попытался для начала вспомнить какой именно канал ему нужен. Информацию, что была совершенно не существенна, мозг давно вытеснил на периферию, поэтому ему пришлось изрядно напрячь извилины, чтобы выудить оттуда название USA Network. Пробежав глазами по колонке нужного канала за вчерашнее число, он внимательно изучил все, что показывали вечером. И вот оно WWESmakdawn. Лео едва мог предположить, что все это значит. Более того, это так ошеломило его, что теперь во всем теле буквально не было сил, сразу же встать и начать действовать, прежде, чем в голове хоть как-то не уложится вся эта бессмыслица и не найдется пара-тройка рабочих теорий объяснения происходящему. Ему нужно срочно найти эфир вчерашней передачи в интернете. Едва ли это что-то ему даст, но он все равно обязан проверить. Донни не оказалось в лаборатории, как и Майки. Ноутбук брата, как нельзя кстати, был свободен и даже включен. Лео не особенно хорошо ладил с техникой и в частности с компьютерами, просто потому, что обычно ему не было никакой нужды иметь дело с интернетом, однако ж найти на ютубе запись вчерашнего эфира оказалось не сложно. Он включил видео и, чтобы не тратить время понапрасну, стал проматывать, надеясь зацепиться глазами за знакомую картинку. Не найдя нужного, он был удивлен и разочарован одновременно. Потому что не понимал, как такое явное и знаковое совпадение могло оказаться неточным. Повторив процесс заново, он убедился, что во всем эфире действительно нет того боя, что он уже видел. Поэтому Лео, коверкая неточно отложившиеся в памяти имена рестлеров, вбил их в строку поиска. Гугл и его функция автоисправления, на этот раз обрадовали тем, что такие люди и правда существовали. А посему Лео стал искать на ютубе уже конкретно этих двоих, и, к его несчастью, парочка оказалась давно сработанной, за плечами у них были тысячи шоу в половине из которых, они «дрались» друг с другом. Внутренне Лео застонал от одной только мысли о том, через какой ад предстоит продраться его мозгу, чтобы пересмотреть всю эту клоунаду и найти число и время того боя, что он смотрел в пол глаза и теперь даже не был уверен, что узнает из множества. — Ладно, это что-то вроде слежки или наблюдения, только лучше, потому что я делаю это в комфорте, — бормотал он, прикидывая, сколько недель, а то и месяцев ему придётся потратить, чтобы просмотреть все, если, конечно, нужное не найдется сразу, но когда это он был настолько везучим? — И как я собираюсь объяснить это парням? — хмыкнул он, включая первое видео. Новое хобби могло бы не вызвать подозрений у Майки. Ему слишком пофигу, кто и чем занимается. Донни такой невнимательности не проявит. А жаль, ведь это существенно осложняет задачу.
