Килл Валентайн

Никогда в жизни Киллиан не думал, что за полтора дня привыкнет к забавно-сердитому: «Мистер Валентайн!» — доносящемуся из динамиков. Бишопский музей истории и культуры Полинезии весьма кстати пополнился сотрудником с длинными, а главное быстрыми ногами. Собственно, Киллиан Валентайн таковым и оказался. Ни Хеп, ни Джо не шутили, когда рассказывали о катастрофической работоспособности господина Такеми: он находил работу и для себя, и для Киллиана с такой скоростью, что оставалось диву даваться. Поменять батарейки в аудиогидах, оформить закупку на новые наушники взамен сломанных, отметить все стеклянные двери знаками для слабовидящих, проверить, везде ли размещены таблички со шрифтом Брайля для слепых, смазать подшипники лифта для инвалидных колясок, перетащить с десяток заколоченных коробок со склада в лабораторию профессору Карверу, а из лаборатории на склад — дюжину, отвезти на подпись документы в сити-холл — последнее задание к четырём часам. «Ты можешь взять машину Дюваль», — предложила Пиппа, но Киллиан лишь отмахнулся. Сил садиться за руль не было ни физических, ни моральных, особенно после дюжины коробок, от которых жутко болели руки. — Килл! — Он вышел на улицу и закурил, когда Хеп нагнала со спины. — Килл, я могу тебя попросить кое о чём? — Да, конечно… Ты запыхалась, — с удивлением отметил он, замерев с медленно тлеющей сигаретой в губах — в отличие от Нью-Йорка, Гонолулу не пытался курить за него порывами ветра. — А, эти лесенки, — беспечно махнула рукой Хеп, — ерунда. Знаешь, раз ты едешь к сити-холл… Там поблизости есть небольшой магазин — продуктовый. Я подумала, раз нас теперь не трое, а четверо, можно отпраздновать твой приезд! — Отпраздновать? — искренне не понял Киллиан. — Ну да! Я понимаю, что это глупо — отправлять тебя за угощением на твой праздник, но нам с Джо нужно закончить дела в лаборатории, а Пиппу срочно вызвала к себе мисс Дюваль. — Хеп смутилась: Киллиану точно показалось, что кожа на её ровных коричневых щеках стала будто ещё чуть темнее. Ему доводилось наблюдать однажды, как смутилась Нэнси: в тот день Фил — водитель Ника — принёс ей большой букет цветов и новый тостер взамен того, который сгорел стараниями излишне любопытного мистера Валентайна. Принимая подарки, темнокожая Нэнси словно потемнела ещё сильнее. Позже — наедине — Льюис объяснил, что темнокожие и правда таким образом краснеют. Зачитывал какую-то статью, которую нашёл в интернете, но Киллиан больше лежал острым подбородком на его плече и залипал в движение большого пальца по экрану, чем слушал. — Всё в порядке, — непривычно мягко для себя улыбнулся Киллиан, — просто скажи, что нужно купить. — Круто! — Хеп слегка подпрыгнула от восторга — её мелкие пышные кудряшки смешно вздрогнули. Она передала Киллиану ярко-зелёную бумажку, на которой аккуратным почерком был выведен список покупок: лимонад, любые сырные чипсы, пакетик конфет Nesquik, солёная соломка, мармелад. — Так странно… Я буквально вчера покупала конфеты, а сегодня они все закончились… И… Мы не знали, что тебе нравится больше, поэтому вот. Выбери что-нибудь для себя тоже. И да! — Она торопливо зашарила в кармане свободных песочных брюк. — Деньги! — Деньги? — Конечно! Гавайи — отличное место, но и здесь бесплатного сыра даже мышам не видать! — Хеп рассмеялась. — Не нужно! — Киллиан вновь ощутил, как кровь хлынула к щекам. — Раз уж это я приехал разрушить здесь тишину, то и платить мне. — Разрушить тишину? — удивлённо моргнула Хеп, а потом вновь широко улыбнулась. — А! Это как в песне! Она крутая… «Всё, что хочу я, всё, чем живу я — в руках, посмотри. Слова неуместны, нам бесполезны, болью разят изнутри», — нараспев протянула она, нарочно стараясь снизить тембр голоса. — Да-да, — как болванчик закивал Киллиан. — Я поймаю такси, отвезу документы и вернусь с вкусняшками. А потом, если Такеми ничего нового не придумает, поищу фотографию алой руки. — Ты не забыл, — кажется, глаза Хеп на секунду увлажнились. — Я так и не встретил Дюваль, чтобы уточнить, зачем я здесь, но раз пообещал, то должен, — кивнул Киллиан и неловко почесал кончик носа. На стоянке перед музеем царило безмолвие. Лишь памятное жёлтое ведро гаек красовалось поперёк белой разметки. «Только не это», — разочарованно выдохнул Киллиан, представляя, как короткая деловая поездка превращается в медленное путешествие на черепашьей упряжке — почти собачьей, но в десятки раз медленнее. «Может всё-таки самому?» — мелькнула в голове здравая мысль, но на плечо уже легла широкая ладонь старика-таксиста. — Подбросить, парень? — добродушно пропел он. — Мне нужно отнести документы в ратушу. Это далеко? — уклонился от ответа Киллиан. — О, парень, — мечтательно ответил старик, — час пешком — не меньше, зато какими видами насладишься… «Час?!» — и пускай внутреннее чутьё подсказывало: таксист может преувеличивать, бродить по Гонолулу час привлекательно не звучало. Киллиан прекрасно понимал: у него нет столько времени. Сити-холл заканчивал работу буквально через полчаса. Странная штука — время. Порой спешит, как скорый поезд, сминая под массивными железными колёсами планы, мечты, желания, перемалывает в бесконечную ежедневную суету и бесцельный бег туда-сюда, несущий разве что разочарование и кризис среднего возраста. Вот только спешит оно исключительно тогда, когда хочется пожить. Когда ты просыпаешься утром с мыслями успеть сделать многое, а к вечеру понимаешь: день пролетел одной секундой. В противовес этому время любит останавливаться, если нужно двигаться вперёд. Превращается в тягучую патоку, медленно стекающую со стрелок часов, методично капая на нервы крохотными капельками. Подобно средневековой пытке водой, это постепенно — капля за каплей — сводит с ума, а ты связан по рукам и ногам, не в состоянии сопротивляться. Киллиан Валентайн прочувствовал кожей каждую секунду поездки. Нет. Не час. Они ехали все два часа, слушая расслабленные гавайские мелодии и останавливаясь на каждом ухабе, когда крохотное жёлтое чудовище глохло. Старик не просто заводил машину обратно: он неизменно выходил из салона, поднимал капот, минут пять задумчиво смотрел на детали, от которых исходил тонкий прозрачный дымок, отпускал случайную шутку, садился обратно в салон и вновь заводил мотор. Каждый раз. Постепенно Киллиану начинало казаться, что вместо мотора или карбюратора дымит от кипения его собственный мозг. Спасало медленно падающее в океан солнце: постепенно становилось значительно свежее и прохладнее. Лёгкий бриз трепал волосы и футболку. После того, как машина заглохла в очередной раз, Киллиан не выдержал, оставил старику искренние благодарности и сотню долларов, после чего сам побежал в сторону ратуши, руководствуясь чутьём и дорожными указателями. — Это несправедливо! Возмущённый восклик Киллиана заставил встрепенуться пару крупных задремавших на пиках забора попугаев и сорваться с места одну крупную игуану, прикидывающуюся до того изваянием на каменном шаре. Городская ратуша встретила его часами, отметившими шесть вечера, и закрытой дверью. Рука потянулась к карману с сигаретами, но табличка «не курить» быстро остудила пыл. «Такеми будет в ярости», — поджал губы Киллиан, вспоминая сцену, невольным свидетелем которой стал, пока таскал коробки. Общение господина Такеми и профессора Карвера и правда напоминало противостояние если не титанов, то двух противоположных точек мировоззрения точно. В массовой культуре так повелось: всё западное считается быстрым, деловым и суматошным, а восточное — медленным, дружеским и собранным. Так вот господин Такеми и профессор Карвер одним своим существованием разрушали все стереотипы. Профессор Карвер говорил медленно своим высоким, сиплым голосом — господин Такеми высказывался быстро, колко, а тон имел низкий. Профессор Карвер не спешил с работой, уделяя время самым маленьким деталям — господин Такеми работал чётко, споро и решал вопросы фронтально. Профессор Карвер любил делать всё сам, даже если старческих сил недоставало — господин Такеми прекрасно умел распределить обязанности, если дела не требовали его личного внимания. Киллиан никак не мог понять, кому симпатизирует больше. Профессор Карвер напоминал его собственного деда. Конечно, Вигге Анхем был значительно выше — маленькому Киллиану он вообще казался древним великаном — но ощущение умиротворённого покоя дарил своими разговорами примерно похожее. Закурив в попытке расслабиться, Киллиан вспомнил Вигге. Дед терпеть не мог, когда к нему обращаются «дедушка», настаивая на неформальном Вигге. Или Виг, если очень хочется. От него всегда пахло ледяным солёным морем, крепким табаком и терпким травяным чаем. Вигге ненавидел кофе и часто делал замечания Анне и Винсенту за пристрастие к нему. Говорил: «Это необычайно вредно!» — неизменно набивая трубку табаком. Исчезая по зову короткой торговой навигации в северных морях, Вигге редко бывал в гостях Валентайнов, но каждый его визит надёжно отпечатался в памяти Киллиана. Колючие космы волос, жёсткие мозолистые руки, блестящие серо-зелёные глаза. До первой встречи с Вигге Киллиан, глядя на себя в зеркало, никак не мог понять: у матери глаза тёмные, у отца тоже, так почему он сам смотрит на мир такими светлыми — едва не прозрачными — глазами? Ответом стал он — огромный северный великан с прозрачными серо-зелёными глазами. Совсем не такими, как у Анны и — тем более — Винсента. Телефон неожиданно и очень настойчиво запиликал сообщениями. В низине около музея Бишопа сеть не ловила, но на возвышенности около ратуши проснулась. Дядя Ник задорно — с обилием смайлов — писал о необходимости привезти ананасовую и океаническую водку. Анна сдержанно напомнила о необходимости пользоваться кремом от загара: «Сыночек, не забывай, насколько тебе легко сгореть, не переусердствуй с солнцем». Льюис завалил взволнованными сообщениями, последнее из которых умоляло перезвонить, как только будет возможность. Не задумываясь, сколько в Нью-Йорке времени, Киллиан ткнул кнопку вызова. Ответ не заставил себя долго ждать. — Килл! — голос Льюиса смешался со звонким собачьим лаем. — Наконец-то ты позвонил! Что там произошло? Ты в порядке? А Пиппа? — Да, всё нормально, — внутри что-то потеплело, — здесь просто нет сети, а Дюваль, оказывается, потребовался мальчик на побегушках. — Всего-то? — Льюис, казалось, рассмеялся. — И правда, она удивительная женщина. Ты надолго там? Мистер Валентайн уже всерьёз предлагает мне лететь следом, но конец года… — Ну уж нет, мистер Гамильтон, — Киллиан улыбнулся, — сидите в Нью-Йорке и получайте образование, как подобает приличному человеку! Я попрошу Рори проследить за тобой! — Без проблем! — послышался в трубке голос Рори. — Возьму его на карандашик! Раздалось странное шуршание где-то в кустах. Киллиан отвлёкся от разговора, удивлённо посмотрел на попугаев, облюбовавших теперь фонарный столб, на притаившуюся за каменным шаром ящерицу. «Кажется, я вымотался», — признался он сам себе, а в трубку усмехнулся: — Уныло, что вас здесь нет. Прикольное место. Пальмы, попугаи вместо голубей, ящерицы. Всё такое пёстрое и яркое, — он сел на постамент около сферы, заставив ящерицу окончательно ретироваться в кусты. — Понимаю теперь, почему Вигге постоянно в морях, а бабушка уехала в Калифорнию… — Вигге? — удивился Льюис. — Кто это? — Мой дед. По матери, — поспешил пояснить Киллиан. — Он моряк на торговом судне. Вспомнил его сегодня… — Твой дед — моряк? Круто! — воскликнул Льюис. — Мой дед — юрист… — Который Александр Гамильтон? — не сдержал смешка Киллиан. — Иронично. — Нет, — по голосу слышалось, как Льюис смутился — живо представились его пухлые щёки, стремительно заливающиеся румянцем, — дед Алекс — художник. Мы почти не видимся. Отец не общается с ним уже лет пятнадцать. Волосы Киллиана тронул свежий океанический бриз. Он приятно похолодил раскрасневшуюся от солнца кожу на руках, приподнял тонкие волоски. Следующее дуновение подняло лёгкую дорожную пыль и заставило попугаев нахохлить перья. Голос Льюиса, рассказывающего о своих родственниках, предательски затрещал. Вначале пошли помехи, потом пропали некоторые слова, и — наконец — полностью прервалась связь. — Эл! — напоследок воскликнул Киллиан, но остался один на один с тихим вечером. Площадь перед зданием ратуши была, очевидно, не самым популярным местом для ночных и вечерних развлечений. К чему томиться в ярком, но душном городе, когда все развлечения там — на берегу бескрайнего океана? Кафе, бунгало, рестораны, бары, клубы — ночной жизни в Гонолулу достаточно, но подальше от строгого центра. Единственное — по пути Киллиану попался круглосуточный магазинчик с сонной пышной женщиной за кассой. — Добрый вечер, — тихо произнёс он. — Аллоха! — тепло улыбнулась женщина. Обычный магазинчик, каких сотня по всем Штатам. В таком же далёким ноябрём Киллиан пытался заработать на бензин. Только тот магазин блистал отделкой металлик, а этот красовался деревянным плетением и дикими масками. Нос щекотал сладкий маслянистый запах. Пришлось потереть кончик, чтобы не начать чихать. Обычно такой эффект дарили специи, но излишняя сладость в воздухе действовала не хуже. «Элу понравилось бы», — про себя хмыкнул Киллиан, разглядывая холодильник полуфабрикатов: свинина с мёдом, свинина в меду, свинина под мёдом, свинина с мёдом и ананасом — всё это звучало настолько сладко, что сахар начинал хрустеть на зубах. Особняком расположилась стойка с конфетами и мармеладом: прозрачные кармашки с пёстрыми фантиками внутри, а рядом — серые бумажные пакетики. «Сколько Хеп нужно конфет?» — задумался Киллиан, взглядом найдя яркие жёлтые пятна с весёлым кроликом Квики. Он никогда не испытывал приятных чувств к этому ушастому зубастому маскоту, диким взглядом взирающему на покупателя. С мармеладом чуть проще. Пиппа — не большая любительница сладкого — открыла Киллиану волшебный мир лакрицы и нейтральных фруктовых вкусов. Мармелад не вызывал такого тошнотворного ощущения жажды или липкости во рту, как конфеты или шоколад, а потому был воспринят чуть лучше. Самую малость. Серый пакет конфет. Серый пакет мармелада. «Сырные чипсы, лимонад, солёная соломка», — про себя повторил Киллиан, даже не глядя в сторону стенда с алкоголем: дядя Ник слишком погорячился с просьбой, очевидно забыв: ему ещё нет двадцати одного. Лимонады нашлись на большой стойке, сортированные по вкусам: стеклянные бутылки разноцветной негазированной сладкой воды с лёгким лимонным оттенком. Киллиан не питал любви к лимонадам, предпочитая кофе «чёрный, как моя душа», потому слегка растерялся, пытаясь определиться между ананасом и рамбутаном. «Ананасов тут и так достаточно», — наконец, решил он, снимая с полки несколько бутылок. Для него это звучало логично — когда даже мясо в ананасах, невольно захочется разнообразия. С чипсами и соломкой таких проблем не возникло — он даже не взглянул на то, что закинул в корзинку. Звучала лёгкая ненавязчивая музыка. Гавайские мотивы укулеле и океанического прибоя вводили в состояние приятного транса, но Киллиана только раздражали — ему хватило мучительно-долгой поездки под эти райские трели. Возле самой кассы притулился маленький самодельный стенд из тонких веточек какого-то растения. Неровные, но старательно выведенные буквы складывались во фразу: «Попробуйте вкуснейшие орешки и сушёные фрукты! Без сахара! Без сиропа!» Пальцем Киллиан аккуратно сдвинул в сторону кармашек простенького кулька из листа старой газеты. Внутри — обжаренная до пригаринок макадамия. Звучало привлекательно. Особенно отсутствие сахара. «Или ну его?» — задумался Киллиан, пробегая отсутствующим взглядом по газетным кулькам, наполненным маслянистыми орехами. Передумать заставила одна незначительная деталь: пожелтевшая газета — один из кульков — со слишком знакомыми словами в заголовке: «…ОДКА АЛОЙ…» и не менее знакомым подзаголовком: «…ссор Франклин Карвер и археологич…» «Карвер?!» — Киллиан едва не выронил из рук старенькую корзинку для покупок, выхватывая заветный кулёк орехов и тут же оказываясь на кассе. Всё время, пока пышная торговка медленно пробивала товар, расхваливая то лимонад, то орехи, то всё вместе, его не покидало покалывающее чувство погони. Такое же, как в Петит-Опера. Такое же, как в Шамони. До ужаса чесался кончик носа, а ноги едва ли могли спокойно стоять на месте. Из магазинчика Киллиан выбежал, попрощавшись с остатками наличных денег и не думая о сдаче. Переоценённые маслянистые орехи «без сахара! без сиропа!» быстро отправились без упаковки в пакет к остальным покупкам, а Киллиан устроился под уличным фонарём, прислонившись плечом к столбу и вчитываясь в старую газетную статью. «СТРАННАЯ НАХОДКА АЛОЙ РУКИ. ДРЕВНЕЕ ЗАХОРОНЕНИЕ ИЛИ БЕЗУМИЕ ЭКСЦЕНТРИЧНОГО СТАРИКА?» — надменно гласил заголовок статьи. На счастье, текст сохранился почти полностью — отрезан только хвостик с фамилией журналиста. «Почитаемый за высокий профессионализм, уважаемый и известный в узких кругах профессор Франклин Карвер и археологическая экспедиция под его руководством вызывают большие опасения как у научного, так и гражданского сообщества не только Гонолулу, но и всех Соединённый Штатов Америки», — выделено жирным шрифтом для акцента внимания. «Не далее, как вчера, 17 августа, профессор Франклин Карвер выступил около Бишопского музея истории и культуры Полинезии с заявлением, что на территории строящегося Trump International Hotel Waikiki обнаружено древнее полинезийское захоронение, предварительно датированное 100 годом до нашей эры. Однако, помимо голословных утверждений неизбежно постаревшего учёного мужа, нет никаких свидетельств или доказательств того, что данное захоронение действительно существует; наша редакция задалась вопросом: было ли это всего лишь временным помутнением рассудка многоуважаемого профессора Франклина Карвера или же намеренной попыткой помешать строительству нового места для привлечения туристов на территорию Гавайев?» — в остальном статья выдерживала похожий снисходительно-ироничный тон. Подробно, смакуя каждое слово, с высокопарными эпитетами описывалось безумие профессора Карвера на поприще археологии и истории. Прошлись и по его любви к медитациям, и травяному чаю, и тихому сиплому голосу. — Вот сволочи! — едва ли не на всю улицу воскликнул Киллиан, раздражённо сминая пожелтевшую бумагу, не в силах дальше читать о важности продвижения туризма в Гонолулу и том, как подобные «археологические эксцессы» — по выражению автора — мешают этому самому продвижению. Вначале хотелось отправить газету в ближайшую урну, но скромное детективное ощущение подсказало: это ведь своего рода улика. Выдохнув и слегка поёжившись от дуновения ветра, Киллиан сунул газетную вырезку в карман и побрёл обратно к музею. С ночным мраком спустились тишина и прохлада. И без того медленно текущее время совсем остановилось: его безмолвие нарушали лишь ветер и покачивающиеся верхушки пальм. Несколько раз по пути до уха Киллиана долетали грохот басов и неразборчивые крики: в отличие от городских улиц, побережье переживало ночные часы, предаваясь беззаботному веселью, выпивке и плеску волн. В какой-то мере люди там были счастливчиками: им не нужно оправдываться перед господином Такеми за опоздание в Сити-Холл. Музей встретил ночной подсветкой и холодным молчанием каменных стен. Днём складывалось ощущение, что спокойнее внутри быть уже не может, но древняя безмятежность покоряла новые вершины. В величественном безмолвии парил в центральном холле кит. Зловеще затихли тики. Шаги даже в мягких кедах создавали гулкое эхо, разрушая тишину, врываясь в тысячелетний покой. Киллиан поймал себя на мысли, что это слегка пугало. «Самую малость», — он поморщил нос, поправив бумажный пакет с покупками, куда по дороге сунул папку с документами господина Такеми. Что-то в музейном сне тревожило. Где-то в затылке свербило чувство немого, но пристального взгляда. Слишком спокойно. Так уж устроено человеческое восприятие: когда мир вокруг затихает, оно начинает искать подвох, хотя бы мелкий. Киллиана это не обошло стороной. С каждым шагом он всё внимательнее вглядывался в тёмные углы. С каждым движением вслушивался в тишину. «Что это?» — кольнула сознание мысль, когда взгляд наткнулся на торчащий из-под стенда с тики белый уголок. Присев на одно колено, Киллиан вытянул наружу прямоугольную карточку. — Алая рука! — собственный голос показался ему оглушающе громким и неприятным, как скрежет гвоздя по стеклу. Фотография: тёмная губка, поверх которой древняя кисть красновато-бурого цвета. Фаланги пальцев и мелкие косточки сустава. «Срочно найти Хеп», — мысли сменяли одна другую, пока ноги едва ли не бегом несли его к кабинетам сквозь тишину. Странное волнение заставляло дышать через раз и вздрагивать от собственных шагов. Он ждал хоть какого-нибудь движения. Любого шума. Ничего. Складывалось ощущение, что в коридоре не слышны собственные мысли — настолько его поглотила тишина. Странное состояние раскололось, как кокос, упавший на камень с самой высокой пальмы. Киллиан замер около двери, за которой доносились голоса. Удивительное оживление. Желая убедиться, что ему не кажется, Киллиан бесшумно — насколько вышло с такой акустикой — подошёл ближе и приложился ухом к щели. Прислушался. Поначалу удалось различить лишь непонятный шорох и пару шагов, а потом ворвался голос. До отвратительного знакомый. С теми самыми выбешивающими интонациями, вызывающими одно желание: отпинать говорящего ногами. — Ай-яй-яй-яй! Можно полегче? Я, знаете ли, не большой поклонник грубых предвари… — Ты вообще никогда не затыкаешься? — тихий и мрачно-низкий голос, напоминающий грудное кошачье мурлыканье: Дюваль перебила своего собеседника на полуслове. Огромных усилий — моральных и физических — стоило Киллиану не сорвать дверь с петель ударом острого костлявого плеча. Вместо этого он всем телом навалился на ручку — не заперто, к счастью — и ввалился в кабинет, набирая в грудь как можно больше воздуха. Первое, что бросилось в глаза — знакомая рыжая шевелюра Бейкера. После — Дюваль, хладнокровно и методично выкручивающая этому самому Бейкеру правое ухо, нависая над ним тяжёлым облаком и лёгком белом костюме. Удивительно, как именно у Дюваль получалось нависать над Бейкером, будучи ниже даже на четырёхдюймовых каблуках: «Загадка века», — замер Киллиан, забыв выдохнуть. С губ сорвалось единственное восклицание: — Какого хрена?! — А. Вот и ты, — спокойно обратилась к нему Дюваль. — Прошу, Бейкер, — холодный акцент на имени, — расскажи молодому человеку, почему ты сначала действуешь, а потом думаешь. — Вначале предпочту, чтобы меня отпустили, — попытался ощериться Бейкер, но тут же выгнулся вбок знаком вопроса, когда многострадальное — уже слившееся по цвету с его волосами — ухо вздёрнули выше. — Ах, знаете, не самая удобная позиция для беседы. Предпочитаю более традици-Ой! — Учись использовать разнообразные практики, — непоколебимо посоветовала Дюваль, продолжая удерживать Бейкера знаком вопроса. — Чем быстрее ты это сделаешь, тем меньше шанс, что я попытаюсь открутить… — Обойдёмся без уточнений, — улыбнулся Бейкер. — Да что тут происходит?! — не выдержал Киллиан, которому происходящее напоминало плохую театральную постановку. — Письмо, которое вызвало тебя, — спокойно произнесла Дюваль с теми самыми тёплыми материнскими интонациями, — было отправлено им. Как и билеты на самолёт. — Что?! — Киллиан оторопел. — Но… Ведь… — Кое у кого хватило наглости взломать чужую корпоративную почту, — с этими словами Дюваль вновь потянула Бейкера за ухо: он ожидаемо взвыл. — И таскать вещи моих подчинённых. — Это были всего лишь конфеты! — Бейкер развёл руками. — И я оставил записку! — Зачем ты вообще мне написал?! — рыкнул Киллиан: разговоры о конфетах вызывали тошноту. — Для дела! — Бейкер попытался внести ясность, отчаянно жестикулируя, что довольно сложно, когда тебе пытаются оторвать часть тела. — Здесь есть дело. Важное. Для тебя, — он тыкнул в Киллиана длинным бледным пальцем. — Но ты ведь и слушать бы не стал, напиши я тебе лично. — Разумеется! — возмутился Киллиан. — И сейчас не собираюсь! Я закончу свои — не твои — дела и вернусь в Нью-Йорк первым рейсом! — Тпру, Килл. Попридержи лошадей! — Бейкер усмехнулся. — Не. Называй. Меня. Килл, — рыкнул Киллиан. — Ой, не нервничай так. Ты не прислушался к моему совету есть шоколад? — поинтересовался Бейкер. — Закрой рот, — хладнокровно парировал Киллиан. — И говори, что у тебя. Хотя, давай я лучше скажу. Твой интерес связан с алой рукой? — Закрыт рот и говорить? Это проблематично с точки зрения физиологии. Ты в курсе? — Бейкер усмехнулся, прикрыв глаза.