Кровь и песок / Падший (сборник)

Метатрон поднял голову и хмуро взглянул на вошедшего. Михаил сделал шаг от двери и замер, дожидаясь, пока младшие ангелы, получив указание Десницы, покинут зал Совета. Когда остались только они вдвоем, Михаил приблизился к месту наместника Создателя. — Я слышал, что Люцифер вновь летал во тьму. Михаил очень надеялся, что поднявшееся раздражение, не отразилось на его лице. Младший брат вновь за свое. Сколько раз просил его, сколько раз приказывал не летать в то, что осталось от давным-давно погибшего мира, но Люцифер все равно продолжал делать по-своему. И такая, казалось бы, все это мелочь — тьма, застывшая на востоке, безвредная, бездвижная, всегда напоминающая жителям Рая о том, откуда произошел их мир и как он когда-нибудь кончит. Да, мелочь, безобидное развлечение. Оно бы им было, если бы туда когда-то не летал и он. — Тьма безобидна, — Михаил ненароком произнес то, что ему всегда говорил и Люцифер. «Я не понимаю, почему мне нельзя туда летать. Там ничего нет, Михаил! Ничего. Откуда там взяться той опасности, о которой ты постоянно говоришь?!» — раздраженно вскинулся брат, когда Михаил вновь сделал ему выговор. «Опасность не в самой тьме, не в ней, а в том, что ты туда летаешь! В том, что ты повторяешь за ним, хоть сам этого не понимаешь. Ты говоришь, порой смотришь, смеешься, думаешь, как он. Они видят в тебе его. Они не видят тебя, как вижу я. И это опасно!» — хотелось порой закричать Михаилу, встряхнув Люцифера за плечи, слова эти драли горло, грозили вырваться, обрушиться на брата, подобно лавине, но он насильно заталкивал их вглубь. Прошлому прошлое. — Он туда тоже летал. Метатрон говорит «он». Он не говорит «Самаэль». Он редко говорит «Темный». Он не говорит «Сатана». Он говорит «он», и потому, как Десница это произносит, все всегда понимают, о ком именно идет речь. Все, кто видел его, слышал, знал, кем он был и кем он стал. — Люцифер — не Самаэль. И тебе это прекрасно известно. Самаэль. Гладкое, нет, даже скользкое имя, растекающееся, словно вода. Са-ма-эль. Темная вода. Гнилая вода. Ядовитая. Она течет, подтачивая все камни, грозя обрушить все то, что они так долго и кропотливо восстанавливали. Метатрон скривился. Всегда второй, подумалось Михаилу. Даже сейчас, сидящий по правую руку от Отца, он продолжает оставаться в тени мертвеца. Спустя сотни и сотни полнолуний его тень продолжает шагать по Серебряному городу, несмотря на то, что сияющего первенца уже нет в живых. — Мы не знаем, что Люцифер так делает. Он может планировать там заговор. Заговор? Люцифер? Михаилу захотелось внезапно расхохотаться. Нет, Люцифер на это не способен. Он не умеет шептаться за чужими спинами, не умеет играть ту покорность, которая так необходима, не умеет вовремя уйти в сторону и затаиться в тенях. Он слишком открыт. Слишком наивен порой. Слишком непокорен и прямолинеен. И эту непокорность, проклятую, доводящую порой до зубного скрежета, Михаил взрастил в нем сам. Брат привык думать, что всегда будет тот, кто прикроет его, и страх прошивал грудь, подобно брошенному копью, когда Михаил думал о том, что будет, если когда-нибудь его влияния не хватит. — Ты и сам знаешь, что Люцифер не будет планировать заговор, — устало произнес Михаил. Он — не Темный. И никогда им не станет. То, что хотелось бросить, метнуть в Метатрона и Уриила, пригвоздить их этими словами, чтобы они тоже разглядели, что видит он, Михаил, чтобы они наконец поняли, что Люцифер другой, что брат не способен на то, что однажды совершил Темный, что пусть в них горит один свет, но Люцифер иной. Но они смотрели на него и все, что видели, — отголоски того ангела, той чумы, которую когда-то породил их мир. Метатрон вздохнул. Он задумчиво склонил голову, постукивая пальцами по деревянному подлокотнику. — Я поговорю с ним, — предложил Михаил, более мирным голосом. — Я скажу ему, чтобы он прекратил так делать. — И пререкаться с Советом тоже? — ядовито поинтересовался у него Десница. — Да. Метатрон поджал губы, а затем покачал головой. — Надеюсь, в этот раз он тебя послушает, иначе Отцу придется назначить ему иное, более действенное наказание. Михаил вновь поклонился, а затем вышел из зала, чувствуя, как знакомое раздражение разгорается все ярче и ярче, перетекая уже в злость, грозящую обрушиться теперь на нерадивого младшего брата. Люцифера Михаил нашел неподалеку от Солнечных скал. Брат стоял, закидывая камни в центр озера, а затем замирал, завороженно глядя, как вода, спокойная до этого, расходится волнующимися кругами. Темный так тоже рассматривал вещи. Он вглядывался во что-то, в мельчайшие детали, будь то даже подобранный камень или сорванный цветок, и его взгляд становился задумчивым, подернутым странной пеленой. В такие моменты Михаил не мог угадать, о чем именно он, первый из сыновей, думает. Люцифер вздрогнул, обернулся и улыбнулся, глянув на Михаила. Он молча разжал ладонь, показывая ему разноцветные камни, еще влажные от воды, а затем вновь зашвырнул еще один камень. Он с бульканьем упал, и вода зашевелилась, беспокойно разошлась кругами. — Ты вновь летал во тьму. Я просил тебя этого не делать. Люцифер пожал плечами. — Мне стало скучно. Скучно. Михаилу порой казалось, это слово сведет его с ума. Ему хотелось сказать, что мирное время — это не скучно. Это покой. Это уверенность. Это запах цветов и вечное лето, это день, похожий на предыдущий. Это все то, за что они боролись тогда и умирали. Это шанс начать все заново и жить так, чтобы ошибки прошлого никогда не повторились. Но Люцифер не знает, как было раньше. Не знает, чье лицо он носит. Не знает, кто еще был создан из того же света, из той же звезды. Яд капал с его языка. Он нес уничтожение всему, до чего когда-либо дотрагивался. Он осквернил свой дар. Жизнь, созданная им, — насмешка. Смерть, принесенная им, — наказание. — Я тебе много раз говорил, тьма опасна. — Я не встретил там никого опасного, — отозвался Люцифер, сдув прядь волос, попавшую в глаза. — И я не понимаю, что в этой тьме плохого. Это всего лишь остаток погибшего мира. Рай был создан из этой тьмы. — Мы не знаем, что там может скрываться. Люцифер покачал головой. Эти слова для него ничего не значили. Он разом бросил все камни в воду и повернулся к брату. Потер ладони. — Мне интересно, что там. Мне интересно, есть ли у тьмы конец, но сколько бы я туда ни летал, она не заканчивается. — Просто не покидай Рай больше без моего ведома, — Михаил стянул раздражение в узел внутри, затянул его крепко-крепко, не давая вырваться грубостью и резкостью, не давая хлестнуть ненароком и брата. Михаил положил руку на плечо Люцифера, стиснул пальцы. И тот нахмурился, вздернул резко подбородок. — Иначе что? — спросил с вызовом. — Иначе пожалеешь, — проговорил Михаил, стискивая пальцы сильнее. Хочется не просто их стиснуть, хочется сжать их так сильно, чтобы руку свело, и тогда, может, эта боль вопьется и отрезвит Люцифера. Может, тогда он поймет очевидное. Если с ним что-то случится, Михаил никогда не простит себе этого. Потерять его страшнее, чем все его упрямство и глупость вместе взятые. Он и не помнит, что именно побудило тогда приблизиться к последнему ангелу. Он лежал на полу, и искры света оседали вокруг. Вот они — третьи дети. Дети, созданные вместо своих павших братьев. Те, кто никогда не познают войну. Не познают смерть. Лишений. Отчаяния и страха, затягивающихся невидимой петлей на шее, сдавливающей горло так, что дышать становится невозможно. Чистые дети. Невинные. И когда Люцифер, еще безымянный, только-только созданный, вскидывает голову, Михаил замирает, потому что ему знакомы эти черты и эти глаза. Только сейчас они серые, словно небо в краткий миг перед рассветом. У Самаэля они были темными, будто тьма на границах мирах, куда не достает ни сияние Серебряного города, ни свет двух солнц. Младший ангел смаргивает слезы от яркого света, трет глаза, и Михаил делает к нему еще один шаг. Зачем Отец его создал? Зачем дал жизнь созданию, так похожему на его первого сына? Зачем дал им напоминание о том, кого они всеми силами пытаются забыть? Михаил понимает с отчетливой ясностью, что этому ангелу будет непросто. Его изживут. Он не нужен Раю. И какой-то непонятный порыв побуждает помочь ему подняться, заговорить с ним, объяснив, что происходит. Его нарекли Люцифер. Утренняя Звезда. И при звуке имени, которое младший брат неуверенно повторяет вслед за Михаилом, темная тревога уходит. Он наречен в честь звезды, простирающей свой свет на несколько миров. Младший брат будет сиять, а он, Михаил, сделает все, чтобы это сияние было чистым и невинным. — Где ты? Голос Люцифера вернул Михаила в настоящее. Прошлое пронеслось перед глазами и ушло, и Михаил вгляделся в младшего брата, стоящего рядом. Есть кое-что страшнее, чем просто потерять его. Это понять, что он такой же. Познать ту же боль, которую познал когда-то и Отец, когда Самаэль предал Рай. Понять, что в попытке уберечь невинность и чистоту, ты создал что-то темное и страшное. — Просто будь осторожен, хорошо? Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Брат кивнул в ответ, а затем вновь повернулся к озеру. Заходящее солнце превратило ставшую вновь спокойную воду в жидкое золото, и Михаил вдохнул пряный запах нагретой земли полной грудью. — Спорим, я продержусь под водой дольше, чем ты? — неожиданно бросил брат, и Михаил с улыбкой покачал головой. — Ты проиграл в прошлый раз. — А в этот выиграю! Он уже зашагал к озеру, и Михаил последовал за ним. Тревога внутри утихла, свернулась темной змеей, заснула, но Михаил знал, это ненадолго. Всему приходит конец. Наверное, где-то в глубине он это знал. Знал, но все равно отказывался верить, что когда-нибудь не спасет его, не сможет вытащить из неприятностей, в которые Люцифер вновь влезет. И тогда, в тот день казни, когда его вывели на площадь, Михаил стоял в толпе. Что-то сковало его в тот момент, что-то, что он сам не смог бы описать. Он стоял, отрешенно глядя на все происходящее, и слова, брошенные Люцифером, слова, занесшие на ним сегодня меч, бились в голове. Неужели он упустил это? Неужели он такой же? Неужели он — все же Самаэль? Иначе, почему он говорит его словами? Почему он, никогда не знавший падшего первенца, порой так на него похож? «Этот мир безжизненный! Рай заслуживает перемен! Это не жизнь здесь, а издевательство! Пришло время Раю измениться!». Вот, что сказал тогда Люцифер, и слова эти упали ему же приговором. Безжизненный. И где-то на краю сознания воскресает он, хохочущий тогда, когда его тащат к краю обрыва. Темный тоже хотел перемен. Он тоже говорил, и слова его звенели в воздухе Рая, сея сомнения в душах братьев. Неужели ослепленный любовью, он, Михаил, не понял, кого именно оберегал? Неужели Люцифер такой же? И только, когда кровь упала на белый мрамор, оцепенение спало. Люцифер закричал, и крик этот был острый, словно нож. Он вспорол тишину, он вспорол растерянность, в которой пребывал Михаил. Он бросился вперед, внезапно понимая, с пугающей четкостью, что он не может позволить ему умереть. Просто не может. Ведь он поклялся когда-то давно, и бездонное темное небо, и тьма, скрывающая в себе низших, были его клятве свидетелями. Я всегда буду рядом, брат.