Где ты?

Очнулся я от томной боли, которая почему-то была одновременно по всему телу, будто кожу прочесывали по всем костям — от лица до щиколоток. С большим трудом я разлепил свои несчастные глаза; сетчатка тут же уловила слабый свет, льющий из решетчатого окна. Я лежал, кажется, на металлическом холодном полу, спиной кверху. Боль опять повторилась, и я немного съехал назад по скользкому покрытию. Судя по всему, я ехал в каком-то автомобиле, предназначенном для перевозки преступников. Как только колеса попадали в ямы на дороге, а их, видать, было много, моё тело сразу подлетало на несколько сантиметров вверх, после расплющивалось по полу, щелкая зубами. Эта атмосфера мне напомнила уроки истории, и как нам рассказывали про сталинские «черные воронки». Я пытался пошевелить конечностями, однако рук вообще не чувствовал: они онемели и покрылись синеватыми точками, ибо были соединены прочными, слегка поржавевшими наручниками. Ноги еще как-то работали, но повреждение, в процессе моего прихода в сознание, накручивала боль сильнее с каждой секундой. Тяжело выдохнул стон, пытаясь хоть как-то пошевелиться. На мой беспомощный звук отреагировал незнакомый доселе голос: — Пацан, ты всё-таки очнулся? — произнес неизвестный с хрипотцой, но довольно спокойно. Я попытался поднять на него глаза. Это был мужчина в грязной одежде, бледный, с разбитым молодым лицом и кровавыми потеками по коже шеи. Грязные волосы имели легкую проседь. На худых запястьях с синюшными полосами красовались такие же наручники, только этот мужчина сидел на скамье, а меня кинули на пол как скотину последнюю. — Думал, ты тут дохлый валяешься. — Не слишком вежливое приветствие для незнакомого вам человека, — я начал аккуратно подниматься: сначала на колени, а после — упал плечами стену и медленно скатился вниз, вытягивая ноги вперед, тем самым немного облегчил своё состояние. — К чему вежливости? Всё равно сдохнем, — обреченно, хотя одновременно слегка мечтательно, глядя на уже голубое небо сквозь решетку, ответил мне мужчина. — Тебя как звать? — Все равно ж умрем… Так зачем вам знать? — пытался следовать логике, но он не ценил этого, продолжая говорить дальше. — Да и что же всё так печально, а? — Меня зовут Герман, — он опустил впавшие глаза, а я нечаянно поймал его жуткий взгляд. — На виселицу везут, так что не могу понять твоих беспечных настроений. — Виселицу? Мы разве во Франции шестнадцатого века? Может, лучше уж сразу на гильотину? — я даже просмеялся, но его лицо было непоколебимо и убедительно. — Мужик, ты же шутишь, верно? — Нет, мы сейчас едем под здание горисполкома. На площади и проводят публичную казнь повинных. — Алло, погоди! Как это? Я же ничего плохого не сделал! — начал возмущаться я, однако смысл рассказывать и доказывать что-то этому обреченному заключённому? — Я тоже «ничего такого» не сделал… — он опустил голову. — За что тебя то закрыли? — Пытался прорваться в Полигон через минное поле, довольно удачно, но меня поймал какой-то солдат с повернутыми на все извилины мозгами, — я поежился, ведь даже вспоминать этого блондинчика было жутко. — А вы за что? — Украл бензин, заправил машину, пытался вывезти семью на свободу. Мы проехали первую границу, но на второй нас сдали этим властям, а здесь меня обвинили в воровстве, но это ничто, по сравнению с государственной изменой: за неё полагается казнь. Ком в моем горле опустился вниз. Кажется, всё-таки это походило на правду. Я спросил: — Значит, меня вздёрнут вместе с вами? — Похоже на то. Помолись Господу перед смертью, — он попросил меня больше не разговаривать с ним, а сам принялся молиться. И за меня тоже. Вот это действительно было смешно. Мне было всё равно: жить или умирать. Я уже мог дважды умереть. Ну, что ж… Как говориться, этот ваш Бог любит Троицу. Вешать нос я не хотел — я ждал, когда откроется дверь, чтоб сразу придумать план побега. Сейчас! Буду я на петле болтаться! Я уже почти у цели… Перед глазами сразу предстал образ Ники с её прекрасной улыбкой на алых губах. Этот лик и был для меня божественной иконой. Вскоре машина остановилась. В воронок вошли двое мужчин, одним из них был тот блондин, что меня приложил так хорошенько. С ним был еще один, но явно постарше. Весь такой бледный, дерганный. Белки его глаз были полностью красными. Меня от его вида в дрожь бросило. Сначала вытащили Германа и поволокли дальше, как он и говорит, к виселицам… Из дверного проёма открывался хороший вид на огромное модерное здание, кое-где в нем не было стекол, а на стенах были черные следы копоти. Вокруг были красивые тротуары, выложенные плиткой, клумбы, поросшие полевыми цветами и бурьяном, декоративные деревья… Как будто бы это город из постапокалипсиса, будто бы его давно покинули люди, но… На площади около «сцены» с инструментами смерти столпилась довольно большая кучка людей; их лица были траурными, изнеможденными, кто-то кашлял, а кто-то и не мог стоять на ногах. Складывалось впечатление, будто бы каждый из них неизлечимо болен, будто они настоящие живые мертвецы с восковой кожей и обтянутой на кости шкурой. Меня бросило в холодный пот. Эти двое солдат теперь и за меня взялись, а я настолько был поражен этой синюшней кожей, что не мог отвести взгляд: — Это зомби? — почему-то вывалилось из моего рта. Мужик, тащивший меня под руку просмеялся. — Вот не пожрешь хотя бы неделю, вот когда тебе даже ходить в туалет будет нечем, то ты будешь таким же. Хотя… Твои мучения закончатся сегодня, — военные закинули меня на эшафот. Блондин старался даже не смотреть на меня, нервно отводил взгляд. Он так ласково завязал мне петлю на шею, как будто заботливая жена галстук своему мужчине перед уходом. Потом юнец подошел к своему напарнику: — У меня к нему вопросик встал, Фёдорыч, пойди погуляй, а мне надо перетереть. — Я тебя сейчас сам перетру, горе позорное! Пошел быстро к рычагу, жди там команды! Спросишь, когда вздёрнешь, — мужчина сплюнул себе под ноги, уходя к первому заключенному. Герман непрестанно молился небесам, по его измученным щекам текли горькие слёзы. Небо было таким недоступным и неуступчивым. Я смотрел на это зрелище словно замороженный, не проявляя никак эмоций, но вдруг глаза дали течь буквально на пару капель, которые я быстро вытер. — Тоже жить хочется? — спросил ехидно мужик, улыбаясь и собирая в кучу свои морщины. — Нет, вообще-то, но я не могу уйти, пока у меня есть одно незаконченное дело, — ответил я твердо. Блондин озадаченно поднял наконец-то на меня свои карие глаза. — Раз ты уж начал, то пока не болтаешься, то, может… — но его прервал топот грубых ботинок по сухим доскам. Появился еще один. Этот мне показался куда агрессивнее, чем тот старикашка. Во-первых, он был моложе, такой накачанный, с легкой бородкой. Кудри торчали из-под черной банданы. Глаза горели как у голодного волка, а мимолетный оскал доводил до дрожи. Он был приятен на внешность, но безумие, читавшееся на его лице, вселяло страх и панику. Чувствовал себя жертвенным агнцем. — Пора выполнять решение, — произнес он приятным баритоном. — Почему, когда происходит что-то интересное, я всегда в пролёте?!— закатил глаза паренек, апатично нависая над моим спусковым крючком. Некоторые люди из толпы требовали зрелищ, а кто-то просто грустно ронял взгляд на асфальт. Угнетающая атмосфера, паника в венах, осознание неизбежности. Я опять просто отдаюсь воле случая. Первым повесили Германа. Он провалился в пол, его ноги судорожно болтались в метре над тротуарной плиткой. Руками он пытался безуспешно стянуть с себя удавку, глаза его были выпучены, дыхание таким громким, кожа лица синела, на штанах появилось мокрое пятно. Смотреть на это было противно, страшно… Но я не мог сфокусироваться на чем-то другом. Меня чуть не стошнило. Он еще минуты три трепыхался и затих, издавая посмертный хрип. Даже моё дыхание на несколько секунд прекратилось. Я сглотнул предательский ком, а в коленках появилась дрожь. — Мишка, взвесь теперь этого! — Да, господин Ривкин, — отозвался блондин. Так значит, он у нас Михаилом называется, как верховный архангел прям, только сейчас он меня не спасает. Я закрываю глаза и лишь слышу скрип рычага, горло начинает сдавливать и я чувствую сильную пульсацию на щеках и скулах. А дальше… Агония. Я не чувствую ничего под ногами — просто лечу вниз, но, мне кажется, я не достигну земли: так и буду болтаться, но вдруг почувствовал что-то твердое. Из-за нехватки воздуха зрение плыло. Я упал на тротуар, стесав себе локти и ладони до крови. Ерунда! Быстро начал отвязывать свой галстук, пытаясь отдышатся, но мне не дали. Этот Ривкин как за поводок потащил меня от эшафота, держа в руке конец веревки. Я барахтался подобно рыбке, попавшейся на крючок. Толпа гневно раздражалась, понимая, что меня спасли. — Странно, что твои штанишки еще сухие, — командир ухмыльнулся, дернул за мой поводок так, что чуть шея не переломалась. Я подлетел к «воронку», на которому приехал, неплохо ударился о металлическую дверь. — За что вы меня так мучаете, нелюди?! — Заткнись! — он прописал мне с ноги в челюсть. — У тебя нет права даже возмущаться в этом месте. Как вы к нам, так и мы. Добро пожаловать в Полигон!