Где ты?

Сегодня был уже третий день, как моё тело упекли в эту чёртову камеру. Лишь на третий день появились какие-то движения в моей жизни, хотя я б лучше оставался тут… С утра к нам заявился один комиссар — пацан еще моложе Мишки, как мне кажется. От горшка три вершка, автомат выше его самого. Он наставил дуло и приказал встать в одну линию. Наши запястья связали одним общим и грубым канатом, от которого через несколько часов начали появляться красные болезненные пятна на коже. Подошли еще несколько неизвестным мне конвоиров в боевом обмундировании. На лицах их были балаклавы. Они огласили нам приговор, решили за всех нас нашу судьбу. — Вы будете оборонным рубежом, — сказал один из них холодных голосом. — Ради народа. Народ убивают ради народа. Гениальней не выдумаешь! В этой квартирке все были местными. И за что эти люди страдали? В соседней девятиэтажке жило еще свободное население. Они орали нам с окон: — Ваши стоны сводят нас с ума! Заткнитесь! Посмотрим, как бы ты заткнулась, когда тебе ногами душу из-под ребер выбивали, в лучшем случае. Бесят. Все бесит! Я просто искал возможность сбежать и чувствовал, что этот день будет решающим в моей судьбе. Через полчаса мы колонной погрузились в грузовик и ехали туда, где уже мечтать не положено: грохот войны становился все громче. Фронт. Да, там можно сбежать, только прямиком на тот свет. Сегодня был холодный день. Сейчас моросил дождь, солнце не показывалось, а с севера дул напористый ветер. Ай, волосы прям в глаза! Горизонт был чист, над ним нависали лишь облака и силуэты деревьев вдали. Мне нравилась степь тем, что здесь простор и можно вглядеться вдаль, на десятки километров. Придорожная трава расступалась от рычания машины. Чем ближе к фронту, тем её все меньше. В конце концов, зелень сменилась черной гарью и земляными валами. Местами можно было разглядеть кровавые пятна на глинозёме. Укрепления, блиндажи и куча солдат, которые выпивают и прокалывают себе руки шприцами. От этого мне аж жутко стало. Нас выставили на рубеж, проведя дальше минного поля, которое я тогда чудом перескочил. Наконец-то развязали. Дали в руки муляж автомата из дерева, а сами небольшой колонной тыкали нам в спины. — Сейчас вы зайками побежите вперед, мол, изображая атаку, — приказал нам тот самый Ривкин, надменно вглядываясь на меня. А мне что? Уже терять нечего. — Так вы нас просто на мясо пускаете. Каждый здесь — человек со своими мечтами, семьями, желаниями и любимыми. Вы сейчас отправляете сотню душ на смерть. Как вы после этого будете жить сами? — спокойно спросил я у этой мрази. — Спокойно, — без колебаний ответит он. — Каждый из вас уже давно сдох, разве не так? — Большой знаток человеческих чувств? Богом себя возомнил?! — ох, что-то я разошелся. — Молчал бы, а то сейчас сам тебя застрелю! — он ударил меня в солнечное сплетение. Как же я пожалел, что был в недостаточной физической форме. Я упал на колени, держась за живот. В то время, Ривкин продолжал разговор. — Пока вы идете вперед, враг думает, что это атака в лоб и открывает по вам огонь. Он отвлекается на вас, пуская хотя бы часть сил в ответ. А наши основные войска пойдут в нападение с левого фланга — возвышенности «Сарган». Так мы сможем отбить коридор, что позволит нам проникнуть на территорию врага. — А дальше что? — очухался я. Ну, отобьёте, ну проникнете… Какой толк? Ради чего я пойду отдавать свою жизнь? — Толк есть. Мечта наша в мести. Мы подорвем то же вещество, что покоилось у нас в недрах, в городах этих, чтобы они поняли, какого это… Жить и заживо разлагаться. Разве такая мечта не достойна жертв? Он обратился к остальным каторжникам и некоторые, к моему удивлению, реально воодушевились и прониклись его словами. Этих людей можно было понять, ведь они натерпелись, и терять им было уже нечего, однако, я опять начал возражать. — Это не правильно! Все станет хуже! — зато снова получил грубой подошвой берца в щеку. — Не тебе судить. В этом мире давно нет понятий «хорошо» и «плохо». — Тогда дал бы нам хотя бы нормальное оружие, — подметил я, когда поднимался с земли, опираясь на муляж автомата. — Увы, но я все-таки знаток человеческой натуры. Был бы ты сейчас с настоящим автоматом в руках, пули были бы уже в моём теле, — он ехидно улыбнулся и направил дуло своего оружия на меня. — Кругом через левое плече и бегом марш вперед! Кто не побежит, стреляю на месте! И я побежал. Бежал я быстро, но, как чертов трус, прятался за спинами моих братьев по несчастью. Вторая часть фронта заметила нас и начала выдвигать свои войска вперед. Сердце бешено колотилось, я задыхался — не привык я бегать, особенно так быстро и долго. Ноги еле плелись, а впереди была небольшая балка. Нога моя зацепилась за какую-то палку и я рухнул, покатившись вниз по склону. Остановился я уже внизу, знатно стесав себе ладони и щеки, вымазавшись в копоти от некогда бушующего здесь пламени. Люди пробегали мимо. Кто-то наступал на меня, кто-то просто оббегал. А я не мог встать. Побои, травма ноги, усталость и личностное выгорание давали о себе знать. Если все равно, где встречать смерть, то могу ее встретить и тут. Послышались выстрели и трупы так же медленно скатывались по противоположному склону. Я опять ничего не чувствовал: ни страха, ни боли. Просто лежал на спине и смотрел в небо, чувствуя на коже легкие капли начинающегося дождя. Всех расстреляли, очередь пуль стихла, а дождь усилился и продолжал каплями расстреливать меня. Потом снова начались очереди, снова разрывались снаряды, канонада медленно отдалялась от меня. Неужели, план Ривкина сработал? От этого факта мне даже стало смешно. Я находился на грани осознанности и беспамятства. В этой грязной балке было настолько свободно и тихо, что не хотелось даже уходить. Что меня ждет? Да ничего… Свои меня не примут больше, чужие попросту убьют. Останусь здесь… Я начал медленно засыпать, когда меня кто-то толкал ногой в бок. — Больно… — прошептал я. — Так ты все-таки выжил, — послышался мне знакомый голос. Еле подняв веки, я с трудом различил силуэт Миши. Он был полностью мокрым, вода стекала с потемневших от влаги волос. — У меня будто дежавю, — улыбнулся я. — Опять предложишь застрелить меня? — Нет, — он сел рядом со мной на корточках, поднял меня с земли, но я не мог стоять на ногах и мы снова вместе упали. Блондин, смирившись с этим фактом, положил мою голову к себе на колени и «заботливо» вытирал грязь с моего лица. — Мне кажется, Бог все-таки есть, ведь это чудо — твоя живучесть. Иначе я не могу понять. Убить тебя сейчас будет настоящим грехом. — А до этого моё бы убийство грехом не считалось? — Да, даже наоборот, — ответил он, усмехнувшись. — Странный ты… — выдохнул я с облегчением. — И что будешь делать со мной? — А чего хочешь ты? Я сделаю все, что пожелаешь. — Уже ничего… Да и вообще, откуда столько милости ко мне? Он напрягся, будто думал, рассказывать ему или нет; сейчас будет что-то личное, носом чую. — Просто ты сказал, что наши действия не правильны. И знаешь? Я того же мнения. Не хочу, чтоб кто-то еще страдал так же, как и я. Ты не боялся нашего капитана, говорил ему все в лицо, на боялся сюда идти ради той девушки, терпел все издевательства… Ты смелый, ты хороший. — Ого, — я аж потерял дар речи и даже не знал, что ответить. — Спасибо тебе за понимание. — А еще ты сказал, что поможешь мне обрести свободу, что сможешь меня отсюда вытащить, хотя я тебе никто. — Могу. — Сейчас прекрасная возможность отсюда уйти. Давай сбежим вместе… — он обнял меня, едва сдерживая слезы. — Но я ведь еще не нашел Нику. Разве я зря сюда приперся… Он помотал со стороны в сторону головой. — Ладно, хорошо… Найдем мы эту бабу. У нас еще есть около двух суток, пока идет бой и суета, чтоб сбежать отсюда. Найдем её и уйдем вместе. Обещаешь? — он продолжал меня обнимать. Ничего не оставалось, как обнять в ответ, чтоб утешить. — Обещаю. Ты и правда мой спаситель.