Синее море

Деймоса Феликс увидел только на следующий день, когда тот выносил из каюты рундук капитана, взвалив его на свои могучие плечи. Это был огромный, поразительно красивый мужчина, по-видимому, греческого происхождения. Удивительные ярко-синие глаза, лицо и фигура, достойные резца Праксителя. Феликс с трудом отвел взгляд, порадовавшись тому, что не стал звать это диво в каюту в отсутствие хозяина. – Деймос не слуга, а компаньон и друг, – улыбнулся Искандер-бей, заметив взгляд Феликса, – и кроме того мой молочный брат. Нас кормила одна грудь, грудь его матери Василики, да упокоит Аллах её душу. С тех пор мы не расстаемся. – Вы чем-то похожи, – сказал Феликс, глядя, как красавец-грек с легкостью сгружает рундук в шлюпку, – что-то общее есть в чертах лица. – В Турции молочная связь считается во многом сильнее кровной, – Искандер-бей кивком велел ему следовать за собой, – и Деймос отказался расстаться со мной. В детстве мы были точно близнецы, да и сейчас нам трудно переносить долгую разлуку. Такова связь, которую дает материнская грудь. Деймос протянул руку, помогая спуститься своему молочному брату, затем, помедлив, подал её Феликсу. Тот оперся о мощные плечи, не без удовольствия ощутив их твердость, и приветливо улыбнулся великану. Тот аккуратно поставил его на дно шлюпки и помог сесть. Солнце появилось из-за края моря. Шлюпка летела, гонимая мощными ударами весел. Феликс бросил последний взгляд на корабль, покачивающийся в золотистых рассветных водах. Куда приведет его этот путь? Он невольно вздохнул, вспоминая красивое резкое лицо отца. Последний день, когда он отправлялся на службу. Теперь, потерянный навсегда для него, отец стоял немым укором в его душе. Феликс не был особенно верующим человеком, но припомнил обрывки молитвы, которой учила его няня. Он молился за упокой души Хуана Рамона, лучшего, благороднейшего из людей, и слезы снова покатились по его щекам. Повозка, запряженная свежими лошадьми, стояла у обочины дороги. Возничий, молоденький парнишка лет пятнадцати, почтительно поклонился, уступая место Деймосу. Затем открыл дверцу, приглашая пассажиров. – Двигаемся, брат! – сказал Искандер-бей по-гречески, высунувшись из окошка. Послышался щелчок кнута и повозка тронулась. Дорога была нудной, долгой. Феликса укачало, и он пару раз просил остановиться, чтобы справиться с тошнотой. Кончилось тем, что Деймос сходил в лес, подступавший вплотную к дороге, и принес горсть синеватых ягод. – Вот, пожуй, – сказал он, высыпая их в ладонь Феликсу, – это поможет. Только не ешь сразу, не то снова понадобится остановка. – Что это? – с любопытством спросил Феликс, когда возница вернулся на свое место и они снова двинулись. Искандер-бей взял одну ягодку и сунул в рот. – Это плоды можжевельника, – сказал он, разжевывая добычу, – съешь парочку, не больше. Поможет подавить тошноту. – А почему нельзя больше? – Можно… – на устах турка появилась лукавая усмешка, – если хочешь оросить все деревья окрест. Феликс покраснел и уткнулся в ладонь. Осторожно взял ягодку и принялся жевать. Ягода слегка горчила сквозь сладость, но тошнота и правда прошла почти сразу. Феликс положил оставшиеся ягодки в карман и отодвинул занавеску, глядя в окно. Внизу расстилались пышные хвойные леса. Любоваться этим зрелищем можно было вечно. – Здесь очень красивые земли, – сказал Искандер-бей, провожая взглядом стайку птиц, – благословенные земли. – Похоже, и очень опасные, – заметил Феликс, указывая в окно. – Взгляните, там, кажется, драка! – Где? – Искандер-бей нахмурился, а потом постучал по передней перегородке, веля остановить повозку. Он выскочил из повозки раньше, чем колеса перестали вращаться. Феликс, не раздумывая, последовал за ним, как и слетевший с козел Деймос. Чуть ниже и дальше, за редким строем деревьев на полянке, сражался один человек против семерых. Лицо его было закрыто куском ткани, обернутым так, что виднелись лишь большие серые глаза. Он действовал довольно умело, но был уже дважды ранен в левую руку чуть выше локтя, и в бок. Один из убийц сунулся слишком близко и тут же повалился со стоном, насквозь проколотый саблей, которой незнакомец орудовал с изяществом, выдававшим благородную кровь. Деймос и Искандер-бей ворвались в бой, расшвыряв противников и дав одиночке время собраться с силами. Убийцы разделились, по двое обрушившись на каждого из имеющихся противников. Феликса, который не был вооружен и смотрелся почти мальчишкой в висевшей на нем одежде Искандера, они явно за противника не приняли, и очень ошиблись. Заметив, как один из убийц занес кинжал, подкравшись к незнакомцу, Феликс одним прыжком набросился на него сзади, всем весом повис на нем, пытаясь выхватить кинжал. Убийца попятился, хрипя, пока незнакомец расправлялся со своим противником и помогал Деймосу и Искандеру. Убийца с кинжалом пытался развернуться, но Феликс висел на нем, словно терьер на медведе, сдавив горло обеими руками и обвив ногами талию. Тяжелый кулак Деймоса успокоил убийцу, и Феликс с трудом поднялся с его недвижимого тела, дрожащими руками утирая пот. Тем временем незнакомец что-то сказал по-турецки так тихо, что Феликс не расслышал его. Зато расслышал Искандер-бей, на лице которого отразилось безграничное удивление. Он тут же почтительно прижал руку ко лбу и груди и сделал знак Деймосу и Феликсу следовать за собой. Переглянувшись, они подчинились. Путь их лежал сквозь лес, но не был долог. Вскоре крошечная бревенчатая хижина показалась из-за деревьев, и тот, кого они сопровождали, издал короткий резкий крик. Почти сразу дверь хижины распахнулась и из неё выскочил с удивительной для своего роста и веса прытью тучный пожилой мужчина в военной форме. При виде незнакомца он на миг остановился, а затем бросился к нему, низко поклонившись. Феликс и Деймос снова переглянулись. Все было весьма странно, как видно, человек, которого они спасли, занимал очень важное положение. Он знаком велел Искандер-бею оставаться на месте, сам же отошел вместе с толстяком, что-то говоря очень тихо, так, что невозможно было расслышать. Потом он вошел в хижину и прикрыл за собой дверь. Толстяк утер со лба выступившие крупные капли пота и подошел к Искандер-бею. Его манеры резко изменились, и теперь говорил он отрывисто и высокомерно. – Забудьте о том, что было здесь, эфенди. Продолжайте ваш путь. Если кто-то будет расспрашивать о том, что произошло, отделайтесь какой-нибудь сказкой. В этих местах много разбойничьих шаек. Помните, вы всего лишь люди и вы смертны, как и ваши близкие. К удивлению Феликса, Искандер-бей отвесил почтительный поклон, явно даже не думая переубеждать толстяка и не вступая с ним в перепалку. Он сделал знак Феликсу и Деймосу идти за ним, и вскоре они выбрались из леса на дорогу, где оставили повозку. Они снова тронулись в путь, и Феликс желал бы расспросить своего господина о произошедшем, но побоялся сделать это. А Искандер-бей погрузился в раздумья, откинув голову на резной подголовник. Феликс устроился поудобнее, так, чтобы видеть проплывавшие мимо вершины скал и кроны вековых сосен. Понемногу тряска убаюкала его, и он сам не заметил, как уснул. Видимо, он устал сильнее, чем думал, потому что проспал как убитый остаток вечера и ночь, и пробудился лишь под утро. Небо посветлело в оттенок старой бирюзы, на востоке разгорался золотой рассвет. Скоро повозка остановилась и спустя несколько минут подошел Деймос, сообщив, что они почти прибыли. Остался час езды до усадьбы. Потом они двинулись снова. Искандер-бей задумчиво смотрел в окно, губы его шевелились, словно он читал молитву. – Зачем я вам? – тихо спросил Феликс, охваченный вдруг каким-то диким, противоестественным желанием полностью открыться этому человеку. – Вы вели себя до сих пор весьма достойно, как и следует благородному мужу и человеку. Но что стоит за вашей добротой? Не придется ли мне причинять другим зло, чтобы воздать вам за неё? – Тебя это волнует больше, чем даже то, что я могу причинить зло тебе самому? – в голосе турка послышался оттенок иронии. Феликс обхватил плечи руками, словно защищаясь. Решимость вспыхнула ярким пламенем и почти сразу угасла, оставив его во тьме неуверенности. – Прошу вас, ответьте мне, – попросил он, – и я отвечу вам. – Даю тебе слово, что не собираюсь творить зло твоими руками, мальчик, – вздохнул Искандер-бей, – скорее уж наоборот. А теперь ты ответь мне, неужели ты предпочел бы страдания и смерть, если бы ценой было зло, причиненное другим? Феликс попытался было ответить на кумыцком, но перешел на русский, потому что в волнении не смог подобрать слова. – Мне страшно, я боюсь пыток и боли, а ещё больше боюсь смерти, потому что мой грех не имеет прощения в глазах Господа, во всяком случае, так говорят священники. Но куда страшнее для меня причинить страдания другим, хотя знаю, что это странно звучит в устах солдата. Я предпочел бы смерть. Так пострадаю только я. Искандер-бей молча смотрел на него, словно видел впервые. Феликсу показалось, что в глазах его блеснула влага. – И я бы хотел, чтобы вы знали, – Феликс решительно взглянул на него, цепляясь за эту уверенность, вдруг вновь возродившуюся в его сердце, – за что отвергли меня мои соплеменники. Искандер наклонился, положив руку на его ладонь. – Если это причиняет тебе боль… – Причиняет… но я не могу лгать вам, – Феликс вымученно улыбнулся, – и не могу держать секретов от вас. Быть может, узнав правду, вы станете презирать, быть может, даже убьете меня, но иначе я не могу. Он вздохнул, глядя в окно, на облако причудливой формы, окутывающее вершины гор. А потом заговорил, медленно, с трудом подбирая слова. Рассказал о том, как был растлен Аполлоновым ещё в мореходном училище, как влюбился в него и последовал за ним на его корабль, добившись этого назначения. И как узнал от одного из мичманов о причине, по которой его игнорировал офицерский состав – его возлюбленный, которого он обожал и обожествлял, в момент пьяного угара поведал о своем молодом любовнике, выставив все таким образом, будто сам Феликс домогался его любви. И о том, как во время боя, имея возможность спасти его, Аполлонов предпочел бросить живое доказательство своего греха на верную гибель. И как ни один из офицеров, способных прийти на помощь, не подал ему руки. Он говорил, едва выталкивая слова из болезненно сжатого горла, вначале сидя, а потом опустившись на колени на полу повозки и сжав руки. Он ждал презрения, даже отвращения, чего угодно, но только не сильных ласковых рук, осторожно обнявших его и усадивших обратно. Искандер-бей потер лоб, зажмурившись, видимо, собираясь с мыслями. – Никто не имеет права судить другого, – спокойно произнес он, – так говорит моя мать. Она была гречанкой, невольницей, и единственной женщиной моего отца. Феликс невольно вздрогнул, подняв голову и всматриваясь в сгустившийся за окном повозки туман. Все ещё горевший снаружи факел бросал отсветы на пробегающие мимо деревья, создавая жутковатое впечатление, что лес живой. – Отец мой был безразличен к любовным чарам, предпочитая им каллиграфию и изучение медицинских трактатов. Поговаривали, что его отец, мой дед, предпочитал мужчин и женился лишь для того, чтобы обзавестись потомством. Так или иначе, моя бабка, смирившаяся уже с холодностью единственного ребенка, была счастлива и рада даже невольнице в его постели. Потому мать моя по её повелению получила свободу и стала официальной супругой моего отца, Исмаил-бея. Она приняла ислам и из Софии, простой греческой невольницы, превратилась в госпожу Сафийе, хозяйку дома. Не сегодня, но скоро я познакомлю тебя с ней. Однако перед этим должен предупредить тебя: ты скажешь ей лишь то, что я велю, и будешь вести себя так, как я скажу. Если же посмеешь сделать что-то помимо моей воли, я отдам тебя конюхам, и тяжко придется твоей спине. Феликс поежился, обхватив обеими руками плечи. Не следовало забывать, что человек, сидящий перед ним, враг его страны, тот, кто купил его как вещь, и чьей собственностью он теперь являлся. – Я сделаю как вы скажете, эфенди, – произнес он как можно безразличнее, стараясь скрыть дрожь в голосе при мысли о пытках. В мыслях мелькнуло, что никто не может отобрать у него права на смерть. Это немного успокоило. Искандер-бей потянулся, положив руку поверх его ладони. – Не стоило пугать тебя, мой мальчик. Конечно, ты сделаешь, как нужно. Ты сам все поймешь, когда я расскажу тебе, что именно ты должен будешь сделать и почему. А сейчас успокойся и приведи себя в порядок, мы подъезжаем. И да, не стоит бояться того, что твоя любовь может смутить меня.