Синее море

Прошло несколько дней прежде чем Искандер окончательно поправился. Все эти дни Феликс успокаивал свою приемную мать, говоря, что Искандер уехал по делам в соседний город. Ему помогала новая служанка госпожи Сафийе, Мелек, та самая, что была обязана жизнью Искандеру. Её опоил и оставил в доме собственный муж, сбежав к своей тайной возлюбленной, которой оказалась вдова покойного хафиза. Их тела, сплетенные в последнем объятии, нашли в доме хафиза, единственном, ставшем жертвой пожара. Суеверные обитатели деревни сочли это знаком свыше, как и спасение Мелек. Несчастная обрела новый дом вместе со своим десятилетним сыном Джафером, который и до того дня прислуживал и помогал в усадьбе. Испытывая глубокую благодарность к своему господину, спасшему её из горящего дома, Мелек осталась, чтобы смотреть за его матерью. Из неё получилась хорошая компаньонка, добрая и мягкая, умевшая успокоить Сафийе-ханым и вовлечь в беседу. Именно её посредством Феликсу удалось обмануть приемную мать, утишить тревогу материнского сердца, почуявшего неладное. б-разд2 Искандер очнулся поздним утром следующего дня. Феликс приготовил вторую порцию зелья и оставил про запас, а сам прилег немного подремать, оставив названного брата попечению Деймоса. Он пробудился спустя всего час, от звука шагов и тихого голоса Мелек. Она принесла поднос с едой и шербетом в серебряном кувшинчике. От Феликса не укрылось, с каким интересом провожал тоненькую хрупкую женщину взглядом Деймос. – Приглянулась она тебе, – улыбнулся Искандер, коснувшись ослабелой рукой руки молочного брата, – она хорошая женщина, и ты не мог бы выбрать лучше. – Да ну тебя, – с некоторым смущением буркнул греческий великан, – баба как баба, ничего такого. Впрочем последующие несколько дней показали, что красота и нежность новой служанки не оставили равнодушным этого, казалось бы, недоступного красавца. Пару раз Феликс заставал их во внутреннем дворике. Мелек выглядела смущенной и немного потерянной, зато Деймос буквально расцвел на глазах. В один из дней, проводив почти излечившегося Искандера в купальню и уложив в горячую ванну, обильно сдобренную соком целебных трав, Феликс возвращался в свою комнату за сменой одежды. Внутренний дворик возле библиотеки был снова занят. Феликс прислушался и чуть сдвинул занавеску, отделявшую комнату от дворика. Мелек и Деймос сидели на краю бассейна, и могучая фигура греческого великана нависала над тоненькой фигуркой прекрасной турчанки. Они о чем-то говорили так тихо, что Феликсу пришлось напрячь слух, чтобы услышать. – Мне ничто не помешает взять тебя по законам шариата, – говорил Деймос, склонив голову так низко, что губы его почти касались желтого платка на волосах Мелек, – если только ты захочешь пойти за меня. Я возьму твою религию, девочка, только чтобы ты могла стать моей по закону. – А как же мой Джафер? – спрашивала женщина, не поднимая головы. – Что с ним будет? – А что с ним будет? – Деймос осторожно погладил её по голове. – Он будет моим сыном. Он хороший парень, старательный. Научу его всему, что сам знаю. Мелек неожиданно подалась к нему и прижалась щекой к его груди. И губы великана осторожно коснулись её макушки, покрытой платком цвета шафрана. б-разд2 День за днем, неделя за неделей, утекало время. Феликс часто ловил себя на мысли, что совершенно не скучает по дому, по России. Зато тоска его по Искандеру стала почти непереносимой. Он с трудом мог дышать, когда находился рядом с тем, кого все ещё считал своим господином, хотя и был названным братом ему. Сердце замирало от прикосновений, и все чаще он просыпался от снов, которым не видел прощения, в которых они с Искандером были вместе. Он не сразу заметил, что с госпожой Сафийе творится неладное. Она все больше слабела и чахла. И все чаще говорила о родной земле, о милой своей Греции, о деревушке, в которой родилась и в которой мечтала остаться навеки. Искандер словно обезумел. Он не помнил себя от отчаяния и безысходности. Съездил в столицу, привез оттуда лучшего доктора, но тот ничем не мог успокоить отчаявшегося сына – Сафийе-ханым доживала последние дни на этой земле. – Вы лишь можете исполнить последнее желание госпожи, – сказал доктор, сочувственно глядя на Искандера и Феликса, вышедших следом за ним в соседнюю комнату. – Времени у неё, к сожалению, не так уж много осталось. Она говорила, что хочет упокоиться там, где родилась. Боюсь, это единственное, что подвластно вам, эфендим. Словно во сне они проводили доктора, отправив с ним Деймоса в качестве сопровождающего. Искандер был сам не свой. Феликс подошел к нему, в молчаливой попытке поддержать положив руку на плечо. Но тот неожиданно повернулся и обнял, сжав с такой силой, что дыхание перехватило. Феликс едва не захлебнулся чужим отчаянием, смешанным с собственным бесконечным счастьем. Обняв Искандера, он прижался лбом к его лбу. – Если это все, что мы можем сделать, то давайте сделаем! По щекам Искандера покатились слезы. И Феликс не смог сдержаться. Они стояли, обнявшись, оплакивая собственное будущее сиротство, ту, что своей сердечной теплотой расцвечивала мир для них. – Ты прав, мой мальчик, – тихо произнес, наконец, Искандер, – нужно торопиться. Матушка едва жива. Дай нам Аллах довезти её! б-разд2 Им все-таки удалось. Морем, потом в открытой повозке, устланной мягкими шкурами и покрывалами, они везли Сафийе-ханым в её родную деревню. Несколько раз им встречались местные обитатели, однажды напали разбойники, одна из банд, в изобилии водившихся в местных лесах. Но узнав, куда и зачем двое сыновей везут престарелую мать, их оставляли в покое. К исходу второй недели они прибыли в крошечную деревушку у густого леса. На полях по другую сторону работали люди. Солнце клонилось к закату, и по одному или по двое работники возвращались в деревню. – Доброго вечера, – поздоровался Искандер по-гречески с пожилым, но крепким мужчиной, чье лицо было рассечено шрамом через переносицу, – не подскажете ли, где дом Кириоса Августопуло? – А вы кем ему будете? – старик сощурил серые глаза, внимательно глядя на него. - Мы его внуки, – ответил Искандер, положив руку на плечо стоящему рядом Феликсу. – А в повозке – одна из его дочерей, наша мать. Она слаба и слепа. И все, чего она желает, это умереть в доме, где когда-то родилась. Старик молча смотрел на них, переводя взгляд с Искандера на Феликса и обратно. Потом обошел их, приблизившись к телеге. Сафийе-ханым приподнялась, протянув руку. – Кто здесь? – слабо спросила она, пытаясь разглядеть незрячими своими глазами склонившегося над ней старика. Он взял её ладонь в свои. – София, – сказал он, вдруг улыбнувшись горькой и радостной улыбкой, – София, неужели ты не помнишь? Это же я, Алекси! – Алекси? Это ты, братик? Он неожиданно подался вперед, обняв её и прижав к своей груди. – Сколько лет прошло, София, сестренка, а я все равно узнал тебя. А где же Марина? Сафийе-ханым вдруг обхватила его обеими руками, словно очнувшись от оцепенения, и застонала, точно подстреленная птица. Она рыдала и стенала, цепляясь за плечи старика, а тот говорил что-то срывающимся дрожащим голосом. А потом снял с повозки хрупкую женщину и понес её. Феликс и Искандер могли только следовать за ним. б-разд2 В домике Алексиоса Августопулоса было чисто и уютно. Супруга его, выглядевшая много моложе мужа, помогла уложить измученную дорогой Сафийе-ханым на единственную кровать. Феликсу и Искандеру была предоставлена боковуша, где почти всё пространство занимало покрытое шкурами ложе. – Здесь вы дома, дети мои, – сказал хозяин, сидевший подле Сафийе-ханым, держа её сухонькую ручку в своей лапище. – Вы привезли мне ту, кого я отчаялся уже увидеть. – Садитесь, – с улыбкой сказала его супруга, – я подам ужин. Алекси, а София сможет… – Я покормлю её, – мягко сказал Феликс, поднимаясь со скамьи, но хозяин дома поднял руку. – Нет, сынок, пока моя сестра здесь, я буду кормить её и заботиться о ней. Как она кормила меня и заботилась обо мне когда-то давно, когда я был ребенком. Вы, быть может, не знаете, но София заменила мне мать, ведь наша с ней и Мариной умерла, когда я был совсем маленьким. Он взял из рук супруги деревянную плошку с овощным рагу и принялся осторожно кормить Сафийе-ханым, остужая каждый кусочек. б-разд2 Прошло ещё несколько дней. Казалось, воздух родных мест вернул Сафийе-ханым желание жить. Она просила сыновей вынести её на солнышко, и с наслаждением подставляла бледное свое лицо его жарким лучам. – Ах, как сладко пахнет воздух родной земли! – говорила она, полной грудью вдыхая эту сладость. – Как птицы поют! Благослови вас Аллах, дети мои! Тем более внезапным стал её уход. В один из вечеров она лишь отказалась от еды и попросила глоток воды из рук брата. Алексиос бережно приподнял её и принялся поить. А потом вдруг вскрикнул, выронив чашку, и осторожно потряс Сафийе-ханым. Он звал её, а потом уткнулся лицом в её грудь и зарыдал, как рыдают по тем лишь, кто в самом сердце. Не помня себя, Феликс и Искандер вскочили и бросились к матери. Они целовали её руки, бледное умиротворенное лицо, обливая их слезами, но Сафийе-ханым испустила последний вздох. На крики хозяйки дома сбежались женщины, и побратимов попросили выйти, пока покойницу будут обмывать и обряжать. Шатаясь, точно подстреленный, Искандер поплелся к двери. Феликс шел следом, едва в силах осознать происходящее. Они вышли в темноту ночи, в духоту и раскаты грома. И Искандер пошатнулся, ухватившись за плечи Феликса, и застонал от горя. А потом обнял так крепко, что у Феликса дыхание перехватило. Искандер держал его, прижимая к себе обеими руками, зарывшись лицом в волосы. И Феликс едва мог дышать, стиснутый в этих железных объятиях. Склонив голову на плечо Искандеру, он задыхался от слез. В голове не укладывалось, что госпожи Сафийе, его названной матери, больше нет. Сердце болело от неизбывного горя. Он не мог принять этого, не мог смириться. Долго они стояли, обнявшись. И ночь плакала вместе с ними: вдруг полил дождь, так внезапно, что они вымокли до нитки в считанные минуты. Потом Феликс потянул Искандера внутрь, в дом. – Пойдемте, Искандер-бей, эфенди, – охрипшим от слез голосом произнес он, – иначе снова у вас будет жар. Я не могу потерять ещё и вас. Искандер подчинился. Они вернулись в дом, где женщины уже начали оплакивать умершую по обычаю греков. Феликс скорее увел Искандера в боковушу, где помог снять мокрое и вытащил из дорожного ящика смену чистой сухой одежды. Куском бязи торопливо растер окоченевшее тело, не замечая того, что сам ещё в мокром и дрожь пробирает до костей. Искандер, казалось, пребывал в тяжелом помрачении. Смерть матери нанесла ему страшный удар, и Феликс содрогался от ужаса при мысли о том, что рассудок его мог пошатнуться от такого горя. – Искандер-бей, – тихо позвал он, обняв бледное, с посиневшими губами лицо, – взгляните на меня, эфенди, ради всего святого. Возьмите себя в руки, ведь вы должны распорядиться обо всем, что нужно. Искандер посмотрел на него внезапно осмысленным больным взглядом. б-разд2 – Я столько не успел сказать ей! Столько не успел сделать для неё! – Вы успели достаточно, чтобы она ушла счастливой и успокоенной, – серьезно сказал Феликс, глядя в помутившиеся от слез глаза, – она знала, как сильно вы любили её. Как сильно мы любили её. Вы сделали её счастливой, подарив ей меня, как сына её сестры. Вы привезли её сюда, в её родную деревню, в места, где она была счастлива. Кто сделал бы больше, чем вы? А теперь вы должны взять себя в руки и с честью сделать то, что должно. Потому что никто не сможет кроме её родного сына проводить её в Вечный путь. – Глас разума во мраке боли, – с горькой улыбкой Искандер обхватил его плечи своими большими ладонями. – Мне повезло, что ты со мной, дитя мое. Феликс улыбнулся в ответ, хотя слезы заливали его душу и сердце. Он помог своему господину переодеться в сухое и только потом переоделся сам. Маленький серебряный медальон с именем небесного покровителя – последний дар усопшей, надел на шею и крепко затянул завязки ворота. Слезы все текли и текли. Он кое-как умыл лицо и утерся куском чистой ткани – следовало выйти к людям в пристойном виде. Но слез остановить так и не смог. Их перевели в другой дом, по соседству, пока покойницу мыли и обряжали. Рослый хозяин дома молча указал на скамью, на которую были брошены потертые, но чистые одеяла. Искандер покачал головой, что-то произнес по-гречески так тихо, что Феликс не расслышал. Хозяин дома кивнул, взглянув на гостя с заметным уважением. Феликс тенью ходил за своим названным братом, не оставляя ни на мгновение. Потом им позволено было вернуться в дом, где лежала уже обряженная и приготовленная к погребению Сафийе-ханым. – Нам предстоит ночное бдение, – сказал Искандер-бей, наклонившись и поцеловав покойницу в лоб, – но если ты хочешь, то можешь поспать в боковуше. Феликс покачал головой. Придвинул грубый стул и сел, глядя на лицо своей названной матери, освещенное золотистым пламенем свечей, которые здесь горели повсюду. Лицо Сафийе-ханым казалось строгим и удивительно прекрасным, точно лик божества. На губах едва заметная улыбка. Ночь пролетела как миг. Похороны были торжественными, но Феликс почти не помнил их. Только потемневшее от горя лицо Искандера, при взгляде на которое сердце обрывалось куда-то в бездну. Потом было возвращение домой. Пролетевшие, как песок сквозь пальцы, дни. Феликс привык быть рядом с Искандером, привык ловить каждый жест его, каждое скупое слово. Хотя они почти не говорили. Несколько раз Феликс заставал своего господина в тяжелом помрачении и слезах, и тогда ложился рядом с ним и обнимал его. Эти мгновения он бы не променял ни на что другое, ни на какие блага мира. Как сон пролетели дни пути, и вот уже синие стены Мавидениз на ярком солнце приветствовали их. Словно в забытьи они проезжали по дороге, ведущей к дому, где уже никто не ждал их. И если так тяжело было Феликсу, который лишь недавно обрел мать, то каково же приходилось Искандеру, для которого Сафийе-ханым была не просто матерью, а божеством в человеческом обличьи. Феликс наклонился, накрыв руку своего господина ладонью и сжав тонкие пальцы. Искандер неожиданно тяжело повалился вперед и Феликс едва успел подхватить его, потерявшего сознание. Их встретил у ворот Деймос, к боку которого жалась Мелек. Без слов они поняли, что у Мавидениз больше нет хозяйки. В слезах ушла Мелек, чтобы сообщить скорбную весть слугам дома. Деймос помог вытащить молочного брата из повозки и на руках отнес его в дом. Раздев и уложив пребывающего в состоянии помрачения Искандера, Феликс увел великана-грека в соседнюю комнату. – Он сам не свой с момента, как матушка оставила нас, – тихо произнес он, – присматривай за ним, если меня не будет рядом, прошу тебя. У меня не на месте сердце за него, он слишком тяжело переживает её смерть. б-разд2 Шли дни. Искандер очнулся на утро после приезда и взялся за хозяйственные дела, разобрав счета и расписки и послав самых доверенных слуг оплатить их. Кроме того зачем-то он вызвал из города старого стряпчего, того самого, с которым встречался уже Феликс. Случилось это на восьмой день их возвращения. Азиз-бей выразил искренние соболезнования в связи с кончиной госпожи Сафийе, а потом они с Искандером уединились. Сам не свой от тревоги и страха, Феликс попытался было разузнать о происходящем у Деймоса, но и тот не знал, зачем понадобился Искандеру этот человек. Прошло ещё два дня. Искандер вел себя по-прежнему, полностью замкнув боль потери внутри себя. Лишь лицо его жестоко осунулось, да одежда теперь висела на исхудавшем теле. Феликс едва мог заставить его по утрам съесть кусок хлеба и выпить кружку молока, это и было всей его трапезой за день. Наконец, на двенадцатый день после их прибытия Искандер прислал Джафера в комнату Феликса, велев прийти в рабочий кабинет. Почему-то оборвалось сердце, и в глазах потемнело от дурного предчувствия. Феликс едва успел натянуть рубашку и штаны, как был, босой бросился на зов. Колени у него подгибались от волнения. Промчавшись через анфиладу комнат, он распахнул дверь и ворвался в кабинет. Стоявший у окна Искандер-бей медленно повернулся, пряча руку за спиной. По щекам его катились слезы, которые он даже не пытался унять. – Искандер! Впервые Феликс назвал его так, просто по имени, сам не зная, почему. Искандер молча смотрел на него, и от этого темного мертвого взгляда дыхание почти остановилось в груди. Феликс бросился к нему, замерев в полушаге, а потом сделал этот крошечный шаг и обхватил обеими руками худое напряженное тело. Вдохнул аромат благовоний и едва заметный запах тела, головокружительный, влекущий. И почти сразу отступил, выпустив своего господина из объятий. – Я оплакиваю её вместе с вами, – сказал он, глядя в измученные синие глаза, потемневшие от горя и слез, – она назвала меня сыном, и клянусь душой своей, я любил её не меньше, чем свою родную мать. Он сказал это единым духом, сам не понимая, почему. Словно что-то внутри него рвалось, взывало, требовало. – Пока она была жива, я не смел думать… – Искандер-бей осекся, затем вымученно улыбнулся. – Иди в Старую залу, там тебя ждет Азиз-бей. Я распорядился, чтобы все было сделано к сегодняшнему дню. – Что? О чем ты говоришь? – в волнении Феликс перешел на «ты», снова впервые за все время их знакомства. – Не пугай меня, Искандер. Что ты задумал? – Иди же! – Что ты держишь за спиной? Покажи! – Иди, я приказываю! – Нет! – Феликс дрожал, как в лихорадке, охваченный ужасом и недобрыми предчувствиями. – Покажи мне руки! Покажи! – Уходи, мальчик, убирайся! Ты многое сделал для моей… нашей матери. Потому этот дом и все, что в нем, теперь твои. – Нет! – Феликс бросился к нему, с силой тряхнув за плечи. – Мне не нужно ничего! Ни этот дом, ни то, что в нем! Ничего! Покажи мне, что ты держишь за спиной! Он попытался вывернуть руки турка из-за спины, но тот был куда сильнее. И все же пальцы Феликса коснулись металла. Он вздрогнул, отступил, глядя на Искандер-бея расширившимися от потрясения глазами. – Просто уходи, – тихо, с какой-то болезненной безнадежностью произнес тот, медленно вытаскивая из-за спины маленький, инкрустированный золотом и слоновой костью пистолет, – просто уходи, мой мальчик, и дай мне сделать то, что должно. Феликс смотрел молча в его глаза, в глаза, в которых часть его души тонула безвозвратно. Затем улыбнулся и шагнул к нему, положив ладонь на руку с пистолетом. – Мы уйдем вместе, – мягко сказал он, – я не оставлю тебя, Искандер, клянусь богом. Потому что в этом мире у меня ничего не осталось больше, и никого нет кроме тебя. Я не оставлю тебя и за гробом, потому что люблю тебя больше, чем хотел бы. Больше, чем самую жизнь. Пистолет с глухим стуком упал в мягкий коверный ворс. Феликс обхватил своего господина и названного брата обеими руками, чувствуя, как тончайшая грань между безысходным отчаянием и бесконечной радостью пролегает в душе. Искандер-бей стоял неподвижно, тело его напоминало натянутую струну. Затем, спустя вечность, большие горячие ладони нежно легли на спину Феликсу. Он вжался лицом в богато украшенный жилет, задыхаясь от слез облегчения. Этот ответ на его объятия казался вспышкой ослепительного света в непроглядной тьме. Феликс обнимал Искандер-бея с такой силой и с таким отчаянием, что тот, видимо, почувствовав его состояние, принялся гладить его по голове и спине и говорить что-то утешающее. Феликс едва мог понимать слова, которые он произносил, сознание мутилось от страха. Но сам он вдруг сорвался в болезненную тяжелую дрожь, слезы и мольбы. – Только не умирай, Искандер, – повторял он снова и снова, срываясь с турецкого в русский, испанский, и вновь переходя на турецкий, – не умирай, не бросай меня. Сделай рабом своим, последним из слуг, своей вещью, но не покидай. Убей меня, но сам живи… живи, любимый мой, дыхание мое, радость моего сердца, живи, молю тебя! – Тише, дитя мое, – видимо, оставив попытки достучаться на родном языке, Искандер-бей заговорил по-русски, – тише, не бойся. Теперь вижу я, что не один на свете остался. Не бойся, мой мальчик. Успокойся, Фелиз, клянусь тебе, не сделаю я ничего с собой. – Живи! Живи! – хрипло выдохнул Феликс и отчаянно, неудержимо разрыдался, выплескивая в слезах пережитый ужас и напряжение. Искандер осторожно опустился в одно из кресел, прижав его к себе, гладя по спине, тихо баюкая в объятиях, точно дитя. Феликс представлял, как нелепо это выглядит со стороны – седовласый плечистый ангел с молодым лицом баюкает великовозрастного безумца, но не мог остановить поток слез. Он боялся поднять голову, увидеть презрение на лице, которое было ему дороже всех сокровищ мира. Но взглянув в него, увидел лишь слезы и горькую нежность в синих глазах. И было что-то ещё, чего не видел он раньше, и не сразу понял Феликс, что в синих глазах его греческого бога появилась жизнь. Искандер вдруг улыбнулся, глядя ему в глаза, обнял ладонью затылок и притянул к себе, прижав губы к губам. Затем откинулся на спинку кресла, вцепившись в подлокотники с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Но мгновением позже губы Феликса уже ласкали его губы, лицо, подбородок, шею. Пальцы запутались в коротко остриженных пепельных волосах. Искандер обнял его так крепко, что причинил боль, но для Феликса эта боль была слаще всех радостей мира. Все было иначе здесь и сейчас. И Феликс удивлялся тому, что мог когда-то считать свое чувство к Аполлонову любовью. Его любовь была перед ним, прекрасная, выстраданная, вылепленная в испытаниях и душевной боли. У его любви были голубые лучистые глаза и улыбка греческого бога. – Я хотел этого с первого мгновения, как увидел тебя, – прошептал он, снимая губами слезы со щек Искандер-бея, – с того мгновения, как ты взглянул на меня. Искандер ничего не ответил, но поднялся с кресла, обняв его. Они стояли, обнявшись, несколько минут и целую вечность. Феликс с улыбкой отер ладонями остатки слез со щек возлюбленного и отступил. – Мы потеряли ту, что связала нас, – сказал он, глядя прямо, не отводя взора от лица своего греческого бога, – но то, что оставила она, эта связь – она никогда не оборвется, Искандер! Я скорее выну сердце из своей груди… Большая ладонь легла на его губы, прерывая поток слов. Но слова больше были не нужны. Феликс смотрел в яростные, сверкающие жаждой жизни глаза и понимал, что Искандер останется с ним. Навсегда ли? Он не знал. Но молился всем богам всех миров и небес, чтобы их связь никогда не прервалась.