Синее море

Повозка остановилась, и Феликса выволокли наружу. Он взглянул на высокий, выкрашенный бледно-желтой краской забор и на рослого охранника, вышедшего навстречу. Серолицый смотрел на Феликса с заметным сочувствием, но ничего не сказал. И в руки охраннику его толкнул бородач. Феликс молча шел, морщась от боли в слишком сильно сжатом плече. Сейчас он увидит того, кто заказал его серолицему и банде Лисьего Хвоста. Почему-то было тяжело и грязно внутри, словно он чувствовал того, кто это сделал. И он почти не удивился, когда охранник толкнул его к стоящему у входа в низкую служебную пристройку Аполлонову. Выглядел тот ухоженным и высокомерным, как и прежде, и турецкий наряд на удивление шел ему. При виде Феликса его алые губы растянулись в глумливой усмешке. – Удивлен, мой сладкий? Феликс медленно покачал головой. – Не удивлен, представь себе, Ники. Лишь у тебя хватило бы ненависти и жажды мести, чтобы поступить подобным образом. Пощечина обожгла правую половину лица, едва не свалив его с ног. Аполлонов ухватил его за руку повыше локтя и рванул, едва не вывернув второе плечо – руки-то все ещё были связаны за спиной. Феликс брел, пытаясь рассмотреть в полумраке согбенные человеческие фигуры. Чуть поодаль, за железной решеткой лестница спускалась во тьму. Отперев решетку, Аполлонов потащил пленника вниз. Чуть дальше горел небольшой факел, а ещё дальше, у последней ступеньки чадила масляная лампа на бараньем жиру. Феликс шагнул со ступени, под ногой чавкнула грязь. Аполлонов подтащил его к клетке, из которой тут же потянулись десятки рук, схватив пленника и ощупывая его. Феликс помертвел. Вот, значит, какую участь уготовил ему бывший любовник! Стать утехой для зверей в человеческом облике. Он рванулся, оставив в грубых пальцах клочки одежды и кожи, и толкнул Аполлонова. Добежать до стены и разбить голову. Это легко. Один удар и… Аполлонов настиг его, с силой швырнув спиной о каменную колонну. Затем поднял, поставил на ноги и совершенно разодрал на нем остатки одежды. К решеткам, тянувшимся от стены до стены, прильнули хари, что лишь с большой натяжкою могли бы показаться человечьими. Феликс сжался в комок, пытаясь прикрыться от чужих жадных взглядов. Но, видимо, в планы мучителя входило лишь напугать его, а не всерьез отдать этому кошмарному сброду. Схватив за веревку, обнимавшую его запястья за спиной, Аполлонов поднял Феликса и поставил на ноги, толкая перед собой к лестнице. – Тебе понравилось, мой мальчик? Это бывшие солдаты, человек хозяина тренирует их для подпольных битв. Но ты не тревожься, тебя к ним не пустят. Нежность и красота, подобные твоим, – украшение спальных покоев, но никак ни арены. Феликс молчал. Говорить что-то этому обезумевшему от ненависти, потерявшему человеческий облик существу было бесполезно. Аполлонов никогда не желал видеть вину в себе. Вина лежала на всех вокруг него, но не на нем самом. Таким он был прежде, таким оставался и сейчас. Феликс не понимал, как мог любить этого человека, этого отвратительного безжалостного приспособленца, поставившего все на карту во имя своей мести. Аполлонов поволок его через двор, швырнув на колени под насос и сделав приставленному рабу знак качать. Струя воды смыла грязь и пот, чужие прикосновение. Феликс двигался, словно в каком-то забытьи, в кошмарном черном сне, где нет выхода, и лишь всепоглощающее беспросветное отчаяние. Через двор – в дом, по благоухающим тяжелыми восточными ароматами анфиладам комнат. Им встретились несколько молчаливых рабов, тоже мужчины, женщин пока не было видно. Аполлонов втащил его в спальню и швырнул у стены. Феликс даже не понял вначале, почему именно в этом месте, и почему его пленитель перерезал веревки на запястьях. Лишь когда тонкая, но прочная цепь сковала его руки, пристегнув к петле в спинке кровати, он поднял голову, глядя на своего мучителя. – Почему, Ники? – спросил он, глядя в черные глаза Аполлонова. – Почему ты не ушел с остальными? – Уйти? И оставить тебя благоденствовать? Тебя, по чьей вине я был унижен перед этими дьяволами, – Аполлонов больно рванул Феликса за волосы, поворачивая к окну, за которым сгущались сумерки, – это из-за тебя они отвернулись от меня. Они не дали бы жизни мне в России. Феликс поморщился, приподнимаясь, чтобы ослабить хватку на волосах. – И ты решил остаться и служить турецкому хозяину? – насмешливо спросил он, превозмогая боль. – Неужели оно того стоило, Ники? Неужели месть того стоила? – Вполне, – ответил Аполлонов, с ненавистью глядя на него. – Ты погубил мою жизнь, щенок. А я погублю твою. Он больно стиснул зад Феликса, с силой шлепнул, заставив содрогнуться от боли, рассмеялся безумным счастливым смехом и ушел. б-разд2 За сутки, прошедшие с момента пленения, Феликсу ни разу не дали еды и питья. Страдая от жажды в большей степени, чем от голода, он чувствовал, как сознание плывет. Аполлонов явился вечером следующего дня, довольный и ухмыляющийся. Распустив кушак и завязки на шароварах, он взобрался на постель и принялся поглаживать Феликса, как прежде, когда собирался взять его. Феликс сжался от омерзения, насколько ласки Аполлонова были милы ему прежде, настолько же ненавистны и омерзительны были теперь. – Сейчас я возьму тебя снова, как раньше… и будь благодарен, я готовлю тебя для моего господина. А его мужской корень велик, как ни у кого другого, – Аполлонов неожиданно рассмеялся шелестящим отвратительным смехом, от которого по спине Феликса заструился холодный пот. – Я рассказывал ему о твоей красоте и твоих талантах на любовном поприще. И думаю, он с радостью испробует твоё тело, мой маленький испанский выскочка. И твой круглый зад понравится ему, в этом я тоже уверен. А теперь будь славным мальчиком, и сделай для начала то, что делал всегда для своего капитана, – прошипел он, достав уд из складок широких своих шаровар и ударив им по губам пленника. Феликс отвернул голову, стиснув зубы. Аполлонов дернул его за волосы, снова понуждая поднять лицо, но, видимо, было во взгляде Феликса нечто, смутившее его. Побоявшись настаивать на этом способе соития, он швырнул Феликса вниз лицом, подсунув тому подушку под живот. Ему, видимо, пришлось заняться собой, прежде, чем он смог овладеть пленником. Феликс дернулся, скрежетнув зубами, когда немаленький уд, щедро смоченный маслом, вошел в него. Больно почти не было, было невыносимо тяжко и стыдно, словно он предавал Искандера, позволяя бывшему любовнику брать себя. Но выбора у него не было. Он должен попытаться остаться в живых, чтобы остановить Аполлонова, уничтожить его, потому что теперь знал Феликс – пока жив этот демон, всегда есть угроза жизни Искандера. Он лежал, сжавшись в комок, прокусив до крови губу, чтобы не завыть от тоски и отчаяния. Аполлонов оставил его и сполз с кровати, посмеиваясь. – Как в старые добрые времена, Фели. Тебе понравилось? Феликс попытался подобрать колени к груди. Послышались шаги и, чуть повернув голову, он увидел огромного турка в одних только шароварах, с обнаженным торсом. Тонкие черты и светло-серые глаза делали великана вполне привлекательным. Но сквозь полупрозрачную ткань шаровар виднелось мужское достоинство, столь огромное, что у Феликса от ужаса все внутренности свернулись в тугой тошнотный ком. – Откуда синяки? – резкий голос заставил его подобраться. Аполлонов что-то забормотал на дурном турецком, так, что Феликс с трудом его понял. Тот оправдывался, говоря, что пленник сопротивлялся. – Почему бы вам не спросить меня? – холодно произнес он, заставляя себя говорить через панический ужас. – Я не раб и не слуга. И ваш прислужник похитил меня из дома моего брата. – Ах, ты… – Аполлонов больно рванул его за волосы, но тут же выпустил, издав короткий болезненный стон. Послышался звук удара и падения. – Вон! – короткий рык поставил волосы на затылке дыбом. – Пошел вон отсюда, гяур! Иди к себе и жди своей очереди. Если только мне захочется сегодня видеть твою никчемную рожу. Феликс почувствовал, как железные пальцы стискивают его плечо и тянут, поворачивая. Серые глаза смотрели на него с желанием и мрачным любопытством. Он невольно сжал колени. – Говори, юноша, – сероглазый с усмешкой провел ладонью по груди Феликса, зацепив сосок, – ты хорошо говоришь на нашем языке, но все же недостаточно, чтобы скрыть происхождение. Ты орус? – По рождению наполовину, – Феликс старался не дрожать, проклиная свое чувствительное тело, – отец мой был испанцем, а мать русской. Но сам я был выкуплен моим названным братом и принял ислам, как того требовали законы. Рука сероглазого скользнула по животу на промежность. Турок хрипло рассмеялся, держа в ладони уд Феликса. – Ты лжешь, маленький красивый гяур. Твой игрец не обрезан, как то положено по закону Пророка. – И тем не менее я произнес слова шахады, – ответил Феликс, стараясь не смотреть вниз, на руку своего мучителя, – и я совершаю намаз пятижды в день, как то заповедано Пророком. Ладонь медленно разжалась, выпуская плоть. С губ сероглазого исчезла улыбка. Он прищурился, пристально глядя на своего пленника. – Читай то, что читаешь во время молитвы! Сейчас! Феликс покачал головой. – Не стану. Твой пёс-слуга спознался со мной. Лишь совершив омовение и смыв с себя скверну этого касания, я могу прочитать молитвы из Корана. Сероглазый бросил быстрый взгляд через плечо на запертую дверь. Затем взял со столика маленький ключ и разомкнул цепи, отсоединив их от петли и снова сковав руки Феликса. – Купальня за той дверью в дальнем углу, – сказал он, поднимаясь с постели и пересаживаясь в широкое кресло, убранное оленьей шкурой. – Не пытайся сбежать, маленький лжец. – Я и не собираюсь, – Феликс с трудом стащил измученное тело с кровати и поплелся к дверце в дальнем углу. Он тщательно, насколько позволила цепь, омылся под струей тепловатой воды, напился вволю и сразу почувствовал себя лучше. Пелена упала с глаз, и сознание вернулось к нему во всей полноте. Разбитая спина болела, но это было не так страшно, и позвоночник, судя по всему, был цел. Феликс взял с плетеной укладки чистые шаровары и надел их. Они были порядком велики, так что пришлось их придерживать. Сероглазый с любопытством смотрел на него. Феликс подошел к постели, держа шаровары за пояс, чтобы не упали с его худых бедер. Набросил на себя покрывало, прикрывая торс, и принялся читать «Фатиху». По мере того, как он читал молитву, лицо турка становилось все более смурным и серьезным. Он не прерывал Феликса, но когда тот закончил, поднял руку. – Я верю тебе, и не назову тебя больше гяуром лишь потому, что Аллах лучше знает. Но что связывает тебя с моим рабом, и почему он столь сильно ненавидит тебя? Феликс плотнее сжал на себе покрывало. Его снова охватила дрожь. – А разве сам он не рассказал вам? – Он сказал, что ты был его «постельным другом» на корабле, которым он командовал. Феликс опустил голову, устало прикрыв глаза. Мысленно взмолился он молчаливому небу о помощи и защите, затем взглянул на сероглазого. – Для начала, думаю, следует мне назвать мое имя, и спросить ваше. Я Фелиз, сын Хуана, названный брат Искандера из Мавидениз. Сероглазый дернул уголком рта в тени улыбки. – Твоя храбрость делает тебе честь, Фелиз-бей. Меня зовут Толга, и я хозяин этого поместья. Этот негодный, твой бывший командир, он успел сделать то, зачем я его послал. Но клянусь Аллахом, я не трону тебя больше, и другим не позволю, пока не разберусь во всех обстоятельствах дела. – Что он сказал вам обо мне? – Феликс крепче сжал на себе покрывало. – Чем заставил вас похитить меня из дома брата? Толга хмыкнул, откинувшись в кресле и глядя на него с мрачным весельем. – А ты уверен в себе, мальчишка. Мне нравится твоя храбрость. Что ж, я отвечу на твой вопрос после того, как ты ответишь на мой – что связывает тебя с человеком, с которым ты живешь в той усадьбе? Феликс поежился, но решил, что в подобной ситуации лучшим будет сказать правду. Кто знает, какими доказательствами располагал проклятый Аполлонов. – Искандер-бей названный брат мне и тот, кому принадлежит мое сердце. – Между вами есть любовная связь? Феликс кивнул, употребив все силы на то, чтобы смотреть прямо. Здесь нечего было ему стыдиться, он всем сердцем любил Искандера. – Да, есть. Толга задумчиво провел ладонью по густым волосам, в которых серебрились уже нити седины. – Ты честен. Что ж, я тоже буду честен. Этот раб, твой бывший командир, стал моим «постельным дружком», ещё будучи рабом владыки и живя под кровом Долмабахче. Он был весьма искусен в любовных делах и отказался покинуть меня после того, как повелитель отпустил пленников в их землю. Я по простоте сердца решил было, что мил ему, и забрал его сюда, в мой дом, где сделал главой моего сераля. Этот белокожий орус был весьма хорош и умел, и знал толк в красавцах. Он подбирал для меня «согревающих» из рабов, что продают на закрытых рынках, и он же рассказал мне о юноше изумительной красоты, что предал своих соплеменников и его самого. Он описал мне твои прелести, и теперь, глядя на тебя, вижу я, что здесь он не солгал, скорее уж преуменьшил. Он так же описал мне твои таланты в любовном деле, и сказал, что ты будешь украшением моего сераля. Феликс поднял побледневшее лицо, глядя в серые холодные глаза. – Этого не будет, Толга-бей, эфенди. Ты можешь попытаться взять меня силой, но тогда я сделаю всё, чтобы убить тебя и моего бывшего командира. Он и без того обошелся со мной хуже, чем враг с врагом обходится. – Так значит, правда, что ты предал его и своих людей? – с любопытством спросил турок. Феликс покачал головой. Чувство жестокой обиды и гнева охватило вдруг его с такой силой, что он не смог противиться ему. – Скорее уж наоборот, эфенди, – произнес он, – это мой бывший командир бросил меня на произвол судьбы, а остальные офицеры промолчали, потому что он выставил меня перед ними ненасытной тварью, домогавшейся его. А потом, когда я вымолил у владыки Абдул-Меджида жизни и судьбы этих людей, он единственный остался, прилип к тебе, лишь затем, чтобы отомстить мне. За что, я не знаю. Но правдивость моих слов проверить легко, как и повелитель, его верный слуга и соратник, Коркут-эфенди знает меня и моего брата. – Ты лично виделся с владыкой? – удивленно нахмурился Толга-бей. – Как такое возможно? – Всего лишь дела судеб и их Владыки, что правит всеми нами, – Феликс поднял глаза горе и вздохнул. – Господь допустил, что мы с братом оказали услугу государю. И по милосердию своему и благородству души владыка Абдул-Меджид воздал нам за это исполнением любого желания. Я пожелал, чтобы он отпустил из плена моих братьев… Толга-бей приподнял брови от удивления, слушая его. – Если это правда, то клянусь Аллахом, я тебя не трону, мальчик. И отдам тебе во власть твоего обидчика. Ибо государю моему я обязан всем, что имею. Нынче же пошлю верного человека с письмом к Коркут-бею… Он поднялся и бросил ключ от оков на постель. – Сними цепи. Оставайся здесь и запрись. И ничего не бойся. Если ты сказал мне правду, то я верну тебя тому, кого ты зовешь братом. Феликс торопливо расковал цепь и поднялся, чтобы проводить хозяина дома. Но лишь только тот открыл дверь, темной тенью набросился на него Аполлонов, видимо, подслушивавший под дверью. Сверкнуло лезвие тонкого ножа, каким обычно разрезали фрукты. Феликс с криком метнулся, оттолкнув турка. Нож вонзился под ключицу и Аполлонов взвыл от ярости и лютой злобы. Он попытался вырвать нож, но не смог. Повернувшись, он бросился в темный коридор. Феликс скрипел зубами, дрожащей рукой пытаясь вытянуть нож, застрявший под ключицей. В глазах потемнело от боли. Толга-бей легко, словно дитя, подхватил его на руки и перенес на постель. Затем что-то крикнул зло, тревожно. Феликс слышал и не понимал, боль толчками переливалась через край, топя в беспамятстве. Толга-бей вытащил нож, и тут же прижал к ране свернутый в комок край покрывала. Откуда-то слышались крики, топот ног. Феликс закрыл глаза. Осознание того, что Аполлонов бежал, было последней каплей, переполнившей чашу отчаяния. Он позволил беспамятству захватить себя и принял его объятия с благодарностью.