Моя Анитра

«Хуже этот день уже быть не может», - с такими пессимистичными мыслями, сопровождающимися тяжелым вздохом, Эмбер встала в длиннющую, будто не имеющую начала, очередь в столовой. Несмотря на четко составленный план на день в своем маленьком ежедневнике – им она особенно гордилась, потому что вела его красиво и аккуратно – абсолютно всё шло наперекосяк. Всё началось с того, что она проспала. Казалось бы, подумаешь, проблема, но для Эмбер это было чем-то на грани катастрофы – каждое утро она практиковалась писать пробные вступительные тесты в Королевскую академию музыки* из огромного сборника, по совету папы начав заниматься этим уже сейчас. В это же утро у нее было время лишь на то, чтобы быстро натянуть форму, кое-как расчесать волосы и, схватив первые попавшиеся учебники, побежать на уроки. Но на этом неприятности, конечно же, не закончились. Всегда старательно выполнявшая домашние задания, в этот раз она обнаружила, что в спешке оставила свое эссе по литературе на столе. Мистер Андерсон, конечно, не ругался, почти сразу поверив ее словам, но всё равно репутация примерной ученицы была подпорчена. К тому же, на уроке она не смогла ответить на прямо поставленный вопрос, будучи не в силах думать ни о чем, кроме испорченного утра. Позже, во время перемены, она попыталась подсесть к Мие и обсудить произошедшее вчера. Но американка не дала ей даже приблизиться к их лавочке, положив на свободное место рядом с собой учебники и прошипев сквозь зубы «здесь сидит Коннор». Эмбер с болью смотрела на зарождающуюся злобу в глазах бывшей подруги, но ничего поделать не могла. Ей оставалось лишь, опустив голову, уйти, а затем, сидя на другой лавочке в полном одиночестве, с завистью наблюдать за веселой болтовней Мии и Коннора. Ну, и наконец дурацкая очередь, в которой каждый с кем-то разговаривал, и лишь она стояла и молчала, потерянно оглядываясь по сторонам в поисках хоть кого-то знакомого. В какой-то момент от скуки она даже уставилась в висящий практически под потолком небольшой телевизор. Показывали новости – и хоть в большинстве своем слов диктора расслышать было невозможно из-за стоящего в столовой гомона, Эмбер хотя бы могла наблюдать за картинкой и бегущей строкой под ней. Рассказывали про беспорядки в Сирии. Такое ощущение, что она всю жизнь слышит про одно и то же, и ничего не меняется. Было очень грустно смотреть на очередных жертв политических игр: на пытающихся спрятать детей женщин и падающих на землю и закрывающих руками голову, будучи не в силах больше бежать, стариков… Когда же уже это всё закончится? Сколько еще молитв в их адрес нужно будет вознести, чтобы воюющие стороны наконец пришли хоть к какому-то решению, не включающему в себя насилие?.. Тем временем, кадры сменились другими, более четкими, а репортаж перешел на другую тему. На экране крупным планом показывали выглядящего представительно, но довольно устало, мужчину средних лет, неуловимо кого-то напоминавшего. На мужчину было направлено по меньшей мере пятнадцать микрофонов, с жадностью записывающих каждое его слово. Пару секунд было слышно, как он что-то говорит на незнакомом Эмбер языке, а затем на его слегка хрипловатую речь наложился монотонный голос переводчика. «Все обвинения против меня – одна большая фикция, и, сколько бы от меня не пытались добиться признания, я продолжу повторять: все мои действия были честны. Никаких денег я не крал, и, если бы расследование было открытым, это бы давно уже обнаружили. Сейчас же, когда мне были предъявлены эти обвинения, самое ужасное – это то, что мне не дают высказаться в суде и хоть как-то попробовать опровергнуть беспочвенные обвинения». Картинка поменялась. Теперь на экране был зал суда, а всё тот же мужчина сидел в небольшой вделанной в пол камере и грустно смотрел куда-то на свои ботинки. Зазвучал голос уже другого репортера. «Александру Юровскому, известному российскому бизнесмену и инвестору, вчера были предъявлены официальные обвинения в хищении особо крупных средств и мошенничестве. Все обвинения Юровский отвергает, заявляя, что с его стороны – цитата – «никаких противозаконных действий совершено не было». Тем не менее, буквально через пять часов после того, как Юровский был помещен под следствие, был постановлен приговор. Все счета бизнесмена арестованы, а сам он в данный момент находится под стражей. Его бывшая жена Ольга, владелица сети салонов красоты, комментарии давать отказывается, лишь один раз заявив, что – цитата – «к этому человеку я больше не имею никакого отношения, а уж сейчас, когда он под арестом, тем более». Дочь Юровского – семнадцатилетняя Ирина – учится в одной из самых известных и дорогостоящих школ-пансионов Англии, впрочем, сумеет ли она продолжить свое обучение теперь, без доступа к счетам отца – вопрос спорный.» Бегущая строка, в которой говорилось, что «Юровский и все его счета арестованы», сменилась другой, какой-то более безобидной – что-то там о карнавале в Аргентине. Для Эмбер это являлось даже менее интересным, чем информация о следствии какого-то неизвестного ей российского олигарха, так что она отвела взгляд от экрана, снова начав скучающе рассматривать людей в очереди. Необычное оживление привлекло её внимание – теперь уже, казалось, переговаривались все со всеми, а не парочками, и обсуждали все явно одно и то же. Эмбер прислушалась и закатила глаза, отчетливо услышав знакомое имя. И что же эта русская выкинула на этот раз? Громкий звук бьющегося стекла заставил всех разом смолкнуть и повернуться в сторону нарушителя относительного покоя. У кулера с водой стояла Ира, а у нее под ногами виднелись осколки разбитого стакана. Выглядела девушка как-то странно: руки её немного подрагивали, а обычно живое на мимику лицо превратилось в застывшую каменную маску, и лишь левый уголок губ подозрительно дергался. В глазах у Иры застыло беспомощное выражение абсолютного животного ужаса. Впрочем, всё это длилось не более пары секунд. Быстро придя в себя, девушка тряхнула светлыми волосами и невозмутимо опустилась на колени, помогая собрать осколки подоспевшей уборщице. Эмбер с удивлением смотрела на то, как та самая, унижающая её за отсутствие денег главная стерва школы, возит руками грязному полу и искренне извиняется перед полной женщиной в фартуке. Та лишь улыбается ей и кивает в сторону столов с едой – мол, иди уже – но Ира упрямо качает головой и помогает подобрать всё, до тех пор, пока на полу не остается ни единого осколка. Когда Ира поднялась с колен и начала оправлять юбку, Эмбер, посчитав, что инцидент исчерпан, отвела взгляд. Вот только стоящая перед ней в очереди группа девчонок почему-то продолжала пялиться на Иру, а одна из них, какая-то особенно неприятная, грубо тыкала в её сторону пальцем с грязным, состриженным чуть ли не под мясо ногтем. Взгляд Эмбер заметался между наливающей себе новый стакан воды русской и людьми из очереди. Не только те девчонки – абсолютно все продолжали прожигать президента школы взглядом, шептались между собой, толкая друг друга в бок… Эмбер поняла, что произошло, только когда Ира повернулась, и она снова увидела её лицо. Этот слишком высоко приподнятый подбородок, слишком сильно сжатые челюсти и выделяющиеся скулы, и полное отсутствие эмоций на лице – точно так же тот мужчина с экрана смотрел на окруживших его, словно пираньи, репортеров. Ну, конечно. Ира – это ведь лишь сокращение, Эмбер ведь даже слышала один раз, как команду по дебатам награждали за какую-то очередную победу, и зачитывающая их имена женщина произнесла «Ирина Юровская»… Но, конечно же, не обратила внимание. Паззл сложился только сейчас, когда остальные ученики с отвратительной жадностью ожидали хоть какой-то эмоциональной реакции от русской, а та отчаянно старалась её не показать… Эмбер переполнила щемящая жалость к девушке. По телевизору ведь сказали, что Ольга – это бывшая жена Александра, которая его знать не хочет, а значит, мамы в полном смысле этого слова у Иры нет. Как, видимо, и братьев с сестрами, раз уж про них не было сказано ни слова. А теперь, когда её отец арестован, несгибаемая президент школы осталась совсем одна, без семьи и какой-либо поддержки… В этом плане они с Эмбер, пожалуй, похожи, вот только у нее папа хотя бы на свободе. Представив, какого было бы ей, если бы папу арестовали, отнимая практически единственного дорогого ей человека, Эмбер устремила полный сожаления взгляд в сторону Иры… И надо же было им схлестнуться взглядами именно в этот момент. Сверля её глазами, русская подобралась, словно загнанный в угол, но не сдающийся хищник. А затем в два шага пересекла расстояние, отделявшее Эмбер от нее, и встала нос к носу, заставив невольно отступить назад. Глупо – они были одного роста, Ира даже – чуть пониже, но смотрела она на нее как будто свысока. Как на грязь под ногами. А в голове – как и всегда, когда Ира смотрела на нее – заиграла музыка. На этот раз что-то безумно патетичное, драматичное, практически полностью состоящее из аккордов и в правой, и в левой руке… Скорее всего, что-то для дуэта. Слишком много нот звучало одновременно, чтобы сыграть одному. Эмбер такие произведения не любила, под них разве что хоронить можно, ну, или балет танцевать. Впрочем, хоть она и не помнила конкретно названия пьесы, но там точно что-то было связано со смертью. - Пошла ты нахуй со своим состраданием, МакКой, - акцент Иры каким-то невообразимым образом звучал еще более шикарно и аристократически, с таким говорили только ребята с двойными фамилиями вроде Балфор-Уилльямс**. Русская буквально выплевывала слова, произнося каждое из них как будто по-отдельности, а в её глазах полыхала искренняя, ничем не замутненная ярость. Музыка в голове у Эмбер вышла на крещендо, сменяя и так невыносимое форте на фортиссимо. Очень хотелось просто закрыть уши ладонями и умолять невидимого пианиста прекратить мучить инструмент. – Пошла ты нахуй. Резко развернувшись на пятках и немного задев Эмбер по лицу взметнувшимся золотом мягких волос, она так же стремительно вернулась к столу. Там её уже давно ждала какая-то девушка, придерживавшая две тарелки с едой – очевидно, очередная поклонница – и, как только Ира села за стол, её поза, тон, манера разговора – всё в мгновение переменилось. Хлесткие, больно бьющие фразы превратились в обычную болтовню, складка между бровей разгладилась, а кулаки – разжались. Этим она словно дала знать всем зрителем сего действа, что спектакль окончен, и те снова зашумели о чем-то своем, как будто пару минут назад не разрушилась чья-то жизнь. А Эмбер, в голове у которой музыка плавно уходила на диминуэндо, повторяя один и тот же аккорд всё медленнее и медленнее, оставалось лишь потерянно стоять на своем месте и пытаться понять, что же только что произошло. Словно в каком-то трансе, она дотронулась до своей щеки – там, где её коснулись волосы Иры. И по какой-то неизвестной ей самой причине, Эмбер не могла думать ни о чем другом, кроме как о мягкости этих великолепных золотых локонов. --- Эмбер нравился их директор. Конечно, как и у любого другого директора, у него были свои странности – он был просто помешан на собаках, и чаще всего его можно было увидеть в компании одного из своих спаниелей. Ученики часто подшучивали, что он специально гуляет со своими собаками по-отдельности, лишь бы не заниматься делами школы, но все, конечно, понимали, что таким образом мистер Коллинз просто продлевает себе удовольствие. И всё же, Эмбер восхищало то, как этот мужчина умудрялся знать по именам и в лицо абсолютно каждого: от выглядящей вдвое младше своего возраста тринадцатилетней Энни Чен из Китая, вечно казавшейся чем-то напуганной, до Роба Спрингфилда, парня, о существовании которого никто не помнил до тех пор, пока не приходило время соревнований по шахматам. Саму Эмбер мистер Коллинз тоже помнил. Через пару дней после того, как она приехала в школу, он вызвал её в свой кабинет, где познакомился, порасспрашивал, как ей школа, и предложил познакомить с другими учащимися бесплатно музыкантами. Тогда она почему-то отказалась, а сейчас очень жалела об этом – теперь этих ребят искать можно как иголку в стоге сена, да и к тому же, всё равно никто не признается ей в своем бесплатном обучении. Поэтому, когда на очередном собрании Дома староста оповестила Эмбер, что мистер Коллинз ждет её у себя в кабинете сразу после обеда, она не особо разволновалась. Конечно, немного насторожилась – но с девяноста девяти процентной вероятностью директор просто хотел обсудить с ней какой-то вопрос о её стипендии. Секретарь директора – вопреки всем стереотипам, солидный старичок с густой бородкой – пригласил её подождать в небольшой проходной рядом с кабинетом, где предусмотрительно стоял небольшой диванчик для таких, как она, ожидающих приема. Мужчина добродушно улыбнулся Эмбер, когда та присела на диван, и даже предложил чай, но она, конечно же, отказалась. Видимо решив, что на этом его работа закончена, секретарь кивнул ей на прощание и вышел из комнаты, оставляя её одну. Эмбер сложила ногу на ногу и уже полезла в сумку за сборником стихов Энн Секстон*** – они казались ей слишком грубыми, противоречивыми и аморальными, но слишком напоминали об Ире, чтобы перестать глотать одно стихотворение за другим – но не успела она даже открыть книгу, как буквально подпрыгнула на месте от раздавшегося в кабинете крика. - Вот зачем, зачем вы спрашиваете меня о причине, сэр? Как будто вы не знаете о том, в каком положении я сейчас нахожусь! Да об этом все знают, каждый человек в этой школе, кто хоть иногда смотрит новости! А уж вам – тому, кто знает и почему я с детства моталась по всему миру, и почему не могу вернуться на родину – это известно лучше всех! – этот хрипловатый голос Эмбер узнала в первую же секунду, вот только звучавшие в нем интонации совершенно отчаявшегося человека были ей не знакомы. Ира была доведена до предела, и, хоть Эмбер и не видела её лица, в одном её голосе можно было прекрасно услышать испытываемые ею боль и непонимание. - И всё же, Ира, я настаиваю, - прозвучал в ответ спокойный, мягкий голос директора, который словно пропустил мимо ушей всю эту истерику. – Чтобы ты сказала мне, почему ты просишь перевести тебя на бесплатное обучение. И… Что, черт возьми, вообще происходит?! Эмбер показалось, что она ослышалась или попала в какую-то другую реальность. Ну, не могло же такого быть, что сама Ира Юровская просит о бесплатном обучении! Да даже эти два слова – «Ира» и «бесплатное обучение» - до сегодняшнего дня невозможно было представить в одном предложении. И всё же, голос директора звучал слишком реально, чтобы быть лишь игрой воображения. - Хорошо, - послышалось шипение Иры. – Хорошо, я скажу вам, если вам этого так хочется. Я хочу перевестись на бесплатное обучение, потому что все счета моего отца арестованы, и в моем распоряжении теперь осталось около десяти фунтов, состоящих из пятипенсовых монет в моей копилке! Ну, что? Вы счастливы?! В последнем слове девушки явно послышался всхлип, и в итоге она не выдержала, скатившись в безутешные рыдания. Эмбер чувствовала себя ужасно, словно она специально влезает в чью-то жизнь, но она просто не могла вот так вот сейчас уйти и не узнать, как же так произошло, что Ира… Это даже не было любопытством. Она просто чувствовала – ей надо это знать. Вот и всё. - Ну, зачем вы с ней так, директор? – донесся из-за двери еще один, до этого не подававший признаков жизни, укоряющий голос. Он был тоже знакомым, но не настолько, чтобы определить, кому он принадлежал. - Уиллоу, ты и сама прекрасно понимаешь, что ей просто нужно было наконец признаться в этом самой себе и произнести вслух. Вот увидишь – сейчас она отпустила себя, и ей станет хоть немного, но легче, - в голосе директора слышалась печаль. Казалось, будто бы он искренне сопереживал Ире… И, судя по тому, что она сказала до этого про его осведомленность о её жизни, скорее всего, так и было. - Наверное, вы правы, - задумчиво ответила Уиллоу, а Эмбер оставалось лишь удивляться, почему она тоже находится в кабинете. Вопрос казался слишком конфиденциальным, чтобы обсуждать его при ком-то постороннем… Значит ли это, что Ира и Уиллоу – подруги? Или нечто большее?.. - Позаботься о ней, Уиллоу, а я пока пойду и попрошу мистера Уорнера сделать для нее зеленый чай. Он с успокаивающим эффектом, а Ире сейчас это не помешает, - послышался скрип стула, а затем шаги директора, приближающиеся к входной двери. В тот момент, когда мистер Коллинз открыл дверь, Эмбер была готова провалиться под землю от стыда. Конечно, это не её вина, и она не со зла подслушивала разговор, просто делая так, как ей велел секретарь – по-видимому, мистер Уоррен – ждала. И всё таки, было ужасно неловко. - Ох, Эмбер, здравствуй, - с легкой улыбкой кивнул ей директор, но глаза его оставались печальными. – Надеюсь, ты не против подождать еще буквально пять минут? Я безумно извиняюсь за это, но дело в том, что… - Ничего страшного, сэр, правда, - прервала его Эмбер, жутко смутившись. Ну, не привыкла она, чтобы кто-то в четыре раза её старше перед ней извинялся! - Ну, хорошо. Я скоро вернусь, - кивнул ей мистер Коллинз и вышел из комнаты. Из-за двери продолжали доноситься рыдания, но со временем они потихоньку стихали. В какой-то момент Ира заговорила. - Вот что мне теперь делать, а? – её голос звучал приглушенно, и в нем всё еще чувствовались слезы. Эмбер так же говорила когда-то в детстве, уткнувшись в папино плечо. - Мы разберемся, правда, - утешающе заговорила Уиллоу. – Продадим кое-какую ненужную тебе одежду и скажем просто, что ты модная – сейчас же модно находить хорошо выглядящие вещи в комиссионках, люди прямо этим гордятся, прикинь? Она ведь у тебя не краденая, правда? - С чего бы ей быть краденой? – в голосе Иры послышался легкий смешок. Кажется, она начала возвращаться к своему нормальному состоянию. - Ну, у меня вот всё краденое, я свое уже всё продала, а на замену спиздила кое-чего, - хохотнула Уиллоу. – Так что, у тебя еще не всё потеряно! Ты если все свои Гуччи и Баленсиаги продашь, еще побогаче станешь чем те, у кого под рукой пять кредиток! - Вот ты дура, - хмыкнула Ира, но всё же не выдержала и рассмеялась. Эмбер в очередной раз удивилась, какой же сильный эффект Уиллоу производит на людей, умудряясь перенастраивать их эмоции на более позитивные. Продолжая анализировать всю эту ситуацию у себя в голове, Эмбер и не заметила, как входная дверь открылась, и перед ней предстали Уиллоу с Ирой. И если первая лишь приветливо кивнула ей, то русская недобро усмехнулась и сложила руки на груди. Несмотря на свои красные глаза и всё еще мокрые щеки, она уже была готова атаковать. Оставалось лишь восхищаться её самоконтролем, что буквально в секунду позволяет регулировать поведение. И эта неприятная ухмылка у Иры на лице вкупе со снова зазвучавшей в голове надоедливой мелодией «ля-си-ля-соль-ля-си-до-ре-ми-ля-ми», буквально через пару секунд после того, как она рыдала в объятиях Уиллоу, почему-то очень разозлили Эмбер. Ну, вот какого черта она снова строит из себя суку, если уже показала себя с другой стороны? И какого черта никак не может убраться из её головы? - Ну, что, бесплатная учеба, ха? Добро пожаловать в клуб изгоев, - Эмбер просто не смогла сдержать в себе эту рвущуюся наружу реплику. Это был момент её триумфа, момент, когда она смогла отомстить за все те колкие, язвительные комментарии по поводу её денег… В американских фильмах сцены, в которых ботаники набирались мужества и наконец противостояли их главному обидчику, выглядели безумно круто и обязательно сопровождались пафосной музыкой. Но в реальности почему-то не было этого чувства победы. Отразившееся на лице Уиллоу разочарование делало всё только хуже. - Ну, поздравляю тебя, МакКой, - Ира не выглядела расстроенной или смутившейся. Она позволила себе слабость – тогда, при людях, которых она знала – но она определенно не собиралась выставлять кому-то вроде Эмбер свои эмоции напоказ. Русская снова была скалой, отражавшей от себя удары волн, словно те вообще её не касались. Вот только в какой-то момент волны и скалу обтачивают – жалобные, немного печальные аккорды, сменившие знакомую до зубного скрипа мелодию, лишь подтверждали это правило. – Надеюсь, ты счастлива смене ролей. Можешь теперь унижать меня: отныне я – самый бедный человек в этой чертовой школе. В глазах Иры пожаром полыхала уверенность и, противореча всему, что она только что сказала – превосходство. Эмбер слушала перешедшую в другую тональность, но не поменявшую основного мотива мелодию, и понимала: дело было не в деньгах. Такие как Ира – они всегда будут на вершине и всегда будут смотреть на тебя сверху вниз, даже когда у них за душой ни пенса. - Давай, пойдем отсюда, - потеребила Иру за рукав Уиллоу и, еще раз неодобрительно покосившись на Эмбер, потянула подругу к выходу. Вместо того, чтобы упиваться своей победой, Эмбер чувствовала лишь полное и беспощадное поражение. В своем стремлении уколоть побольнее она унизила не Иру. Она унизила саму себя. --- Эмбер знала – клуб толерантности, придуманный Ирой как один из методов поддержки школьного девиза, был единственной доступной ей возможностью увидеть Мию. Из-за разных домов и расписаний им и так было непросто, еще до того, как американка начала её избегать. А сейчас – когда Мия целенаправленно отворачивалась и уходила в другую сторону, как только видела бывшую подругу – выловить её из толпы школьников стало практически невозможным. И всё же идти в место, где собиралось так много людей, которых она еще пару недель назад считала содомитами было… Странно. Существование людей с нетрадиционной ориентацией всегда было для нее каким-то далеким фактом: да, эти люди где-то там были, но она сама с ними знакома не была и – как она тогда считала – никогда не стала бы общаться. Но вот она собирается идти туда, где будет ими окружена. Зачем-то накладывает на губы немного блеска – единственную имеющуюся у нее косметику, используемую только в праздники на протяжении лет так пяти, надевает самые модные джинсы в её гардеробе и даже сменяет крошечные гвоздики в ушах на выпрошенные у Валери кольца… Эмбер не хотела себе в этом признаваться, но ей действительно хотелось понравиться ребятам. Она не знала, чего ожидать, заходя в один из классов, отделенный под собрания клуба. Может, огромный радужный флаг на всю стену, полуголых парней в балетных пачках и разноцветные блестки… Но уж точно не спокойно сидящих на принесенных кем-то пуфиках ребят её возраста, внимательно слушающих какого-то парня, выступающего с презентацией. На доске проектором высвечивалось черно-белое изображение: люди в форме спецназа избивают дубинками лежащего на земле человека, а под ним – подпись «Чечня, 27 апреля 2016 г.» Видимо, именно про это говорила Ира, упоминая какие-то действия в Чечне в своем выступлении на службе. Доклад был недолгим, но содержательным: в лицо хлестко били цифры и факты по поводу убийств, совершенных в Чечне на почве ненависти к ЛГБТ, а под конец был показан короткий отрывок интервью парня с длинным, пересекающим левую сторону рта шрамом. Эмбер слушала монотонный голос переводчика – почти такой же, как и тогда, в столовой – вот только сейчас в её сердце каждое слово отдавалось тянущей болью. Она не понимала, как так можно – мучить, избивать, калечить лишь за то, что, по идее, других и касаться не должно. К тому моменту, как парень закончил свой доклад и раздались аплодисменты, Эмбер хлопала вместе со всеми, будто забыв, что еще недавно была одной из тех, к кому сейчас испытывала стойкое отвращение – гомофобкой. После парня выступали две девушки-выпускницы с коротким и гораздо более веселым докладом: они рассказывали, как много добились ЛГБТ-активисты за последний год. Эмбер и сама не поняла, в какой момент она стала так же, как и все остальные, присутствующие в комнате, радоваться узакониванию однополых браков в Австрии и успешно проведенному прайду**** в Тайване. Это было странно… Но почему-то казалось правильным. Наконец, после бурных аплодисментов, которыми завершился доклад девушек, было объявлено окончание официальной части собрания. Расходиться, впрочем, никто не спешил: ребята собрались в небольшие группки и обсуждали услышанное. Для Эмбер же это был шанс наконец найти Мию и поговорить с ней. И, когда её долгие попытки найти в толпе знакомую блондинистую макушку наконец увенчались успехом, она решительно направилась в ту сторону. Мия, Коннор и еще какой-то незнакомый темнокожий парень сидели на пуфиках и горячо спорили на тему Чечни. В то время как от Мии шел призыв не отвечать на насилие насилием, Коннор и второй парень были настроены довольно воинственно. - Привет, - наконец, дождавшись паузы в разговоре, осторожно произнесла Эмбер. Не замечавшие её до этого собеседники вздрогнули, а Мия при виде нее недружелюбно нахмурилась. Эмбер поежилась. К ней вернулось то чувство дискомфорта, которое, казалось бы, исчезло, как только она вошла в эту комнату. - Что ты тут делаешь? Тебе тут не рады, - Мия никогда особо не выбирала слов, вот и на этот раз довольно резко высказала Эмбер всё в лицо. Её это, конечно же, задело, но она постаралась не подавать виду – тем более, что чего-то подобного она и ожидала, подходя к ребятам. - Я это знаю, и именно поэтому я здесь, - тяжело выдохнув под тремя суровыми парами глаз, начала Эмбер. – Я бы хотела это изменить. И в первую очередь – извиниться. И даже не перед тобой, Мия, а больше перед Коннором, - она слабо улыбнулась при виде удивленно выпученных глаз ирландца. – Я изменила свое мнение, это собрание и… еще один человек, - на этих словах она немного замялась, но, пересилив себя, продолжила. – Помогли мне в этом. Но даже если бы мое мнение оставалось прежним, я не имею права говорить о других людях то, что я сказала, потому что это не мое дело. Казалось, что после того, как она, наконец закончив свой извиняющийся монолог, застыла в ожидании вердикта, прошла вечность. Коннор смотрел задумчиво и внимательно, Мия – словно тестировала её глазами. Но вот, в какой-то момент, комната как будто отмерла, и всё пришло в движение: американка заулыбалась такой знакомой широкой улыбкой, впервые с той их ссоры адресованной Эмбер, Коннор похлопал её по плечу, и даже незнакомый парень удовлетворенно ей кивнул, поймав её взгляд. - Я знала, что она небезнадежна, - заверяла всех Мия, усаживая её рядом с собой на пуфик и протягивая непонятно откуда взявшееся печенье. - Ты права, наверное, если бы я жил в крошечной шотландской деревушке, я бы тоже был подвержен всяким глупым предрассудкам, - закивал незнакомый парень, имени которого Эмбер не знала, но он почему-то о её месте жительства был осведомлен. Видимо, Мия рассказала. - Главное не то, что ты ошиблась, Эмбер, - улыбнулся ей Коннор. Обычный, хороший парень, и как она раньше могла его ненавидеть, даже не зная?.. – Главное, что ты признала свою ошибку и хочешь двигаться дальше. Эмбер не к месту вспомнила слова папы во время того самого телефонного разговора, когда она расспрашивала о Клариссе. Уже тогда он начал понимать то, в чем его дочь пока сама боялась себе признаться. Но она понимала, что теперь ей уже ничего не стоит это сделать. С непропозициональными откровениями, с такой поддержкой в лице Мии, Коннора и – да как же его зовут, черт возьми?, с влюбленной в Салли Клариссой и с неожиданно оказавшейся неописуемо прекрасной мелодией в её голове – она сможет. До тех пор, пока у нее есть они все, а невидимый пианист продолжает наигрывать до боли знакомое «ля-си-ля-соль-ля-си-до-ре-ми-ля-ми», она со всем справится.